Книга Нино и ее реальность, страница 20 – Анна Теплицкая

Хозяйка дворика, как позже оказалось, что и всего дома, стояла к нам спиной. Этим знойным днем она рисовала, и было что-то безумное в этом восторженном, а уже через мгновение плавном стремлении кисти воссоединиться с грубым холстом, что гипнотизировало меня. Издалека Мариам выглядела недоразвитой птицей с длинным тонким щупальцем. Она была очень высокого роста и носила терракотовые сандалии. Ей было жарко, несмотря на водный кондиционер, орошавший ее водной пылью. Я еще не понимала, как к ней отношусь, но признавала, что ей идет все то, что ее окружает. Прядки волос, круто забранные черной блестящей заколкой, прилипли ко лбу. Я видела, как трусики просвечивают сквозь ее влажную юбку.

Было удивительно, что Сандро не реагирует на эту вопиющую манкость. Даже сейчас он рассеянно глядел в стену, не замечая, как Мариам творит здесь, в замыленном дворе, настоящее искусство.

Тем временем Мариам нагнулась вперед к столику: он был захламлен красками и другими рисовальными предметами – и положила ладонь на край. Я внимательно смотрела, как она работает: под легкой рукой расползались крошечные человеческие зародыши, выписанные с медицинской точностью.

— Мариам Читанава –  профессиональная художница, –  сказал Сандро. –  У нее целая серия, она сама называет ее…

«Гранаты и другие органы», –  очень тихо сказала я. Я уже видела именно эту картину: в одной из несуществующих дверей, когда я лежала на кушетке у Николая Васильевича. В этом воспоминании над моей кроватью в Петербурге огромные, почти метр на метр, разрезанные пополам плоды граната. Сердца и мелкие сосуды эмбрионов выписаны тончайшей кистью. В самых темных «камерах» граната угадываются крошечные купола церквей и иконы: светлые силуэты на фоне плотной бордовой краски, как выжженные блики.

Я нащупала старое кресло и, не глядя, опустилась в него, чтобы перевести дыхание. Сандро рассказывал, а я пыталась нащупать воспоминание, что именно было в той двери. Рука Мариам с легкостью перелетала с одного зернышка на другое по мере того, как сама она демонстрировала совершенную неподвижность.

— Мариам одну дольку пишет месяцами, понимаешь? Она ничего не делает быстро, такой уж человек. Галеристы сначала не хотели это брать, а потом поняли, что от картин не могут оторваться. Тут многое намешано: и вина, и тело… церковь еще.

— Что у нее случилось?

— История долгая… Она атеисткой была, сердилась, что бабка ее крестила в детстве.

Долгая и неоригинальная история Мариам заключалась в том, что в семнадцать лет она влюбилась и забеременела от мерзавца и наркомана.

— А он что?

— Бросил ее, вот что.

Ей пришлось сделать аборт. После этого Мариам ходит по церквям и искупает свой грех. Я хожу в церковь, чтобы разговаривать. Не с Богом. С собой.

— Что за грех?

— Ты не христианка разве, а, Нинелла? Я не священник, просто… она же ребенка убила.

— Это не грех, а право не рожать, если момент был неподходящий.

Сандро кивнул:

— Момент точно был дерьмовый. Потом этот негодяй умер от передоза. Хорошо это или нет, не знаю, только у Мариам больше детей никогда не будет, совсем. Она умна, талантлива. Вот и рисует…

…материнскую пустоту. Все верно. В верхнем левом углу картины в моей спальне крошечная впадина, формально –  «брак холста». Мариам делает ее нарочно, ведь, кроме нее самой, никто не помнит, что ребенок существовал, и теперь только она может слышать его тишину. Если я не сошла с ума, то предвидела будущее, а значит, Николай Васильевич был не прав и если можно идти назад, то можно идти и вперед. Получается, что я вернусь в Петербург вместе с этой картиной Мариам. Но зачем мне картина? Почему я уеду из Тбилиси? Я вспомнила, как в густом гипнотическом мороке я плачу под «Материнской пустотой» так надрывно, что не хватает воздуха.