Книга Долг выполнен. Я ухожу, страница 104 – Анастасия Вежина

Позже, когда остальные переходят в гостиную, Катя задерживает меня на кухне.

— Пап, ты правда не будешь устраивать нам жизнь?

— Правда.

— А коляску купишь?

— Если выберете и попросите.

— Вот сейчас прошу. Мы выберем, ты купишь.

— Договорились.

— И книжки.

— Это уже нарушение условий.

— Книжки — дедушкина обязанность.

— Нет, подарок.

Она улыбается.

— Хорошо. Подарок.

Перед отъездом Сергей помогает мне убрать стол. Я спрашиваю о его семье, планах, работе. Не допрашиваю, хотя очень хочется узнать всё до последней оценки в зачётке.

— Вы мне не доверяете? — спрашивает он прямо.

— Я тебя почти не знаю.

— Честно.

— Но Катя доверяет. На первое время этого достаточно. Дальше покажешь поступками.

— Покажу.

Когда машина Кати исчезает за поворотом, я остаюсь на крыльце. Рядом Татьяна застёгивает пальто.

— Поздравляю, будущий дедушка.

— До сих пор не верится.

— Привыкайте. Скоро будете показывать фотографии младенца каждому пациенту.

— Я сдержанный человек.

— Именно поэтому вся больница знает историю каждого вашего семейного кризиса.

— Это посёлок виноват.

Она смеётся.

— Проводить вас? — спрашиваю.

— Да.

Раньше она бы напомнила про три квартала. Теперь просто идёт рядом.

У её калитки я останавливаюсь.

— Тань.

Она ждёт.

— Я хочу пригласить тебя на ужин. Не как коллегу и не потому, что мне одиноко.

— А почему?

— Потому что мне хорошо с тобой. И потому что я хочу узнать тебя не только между дежурствами.

— Это уже похоже на нормальное приглашение.

— Ты согласна?

— Согласна. Но есть условие.

— Какое?

— Не строить план на десять лет после первого ужина.

— А на неделю?

— На неделю можно.

Мы договариваемся на пятницу. Татьяна касается губами моей щеки — коротко, спокойно — и уходит.

Я возвращаюсь домой под тёплым апрельским дождём. На кухонном столе лежит снимок Кати с первой выставки: она смеётся на остановке, ветер разбрасывает волосы. Тогда я впервые посмотрел наружу, а не внутрь себя.

Теперь передо мной две даты: девятое июня — кораблик с детьми и пятница — ужин с Татьяной. Обе записаны в календаре. Ни одна не похожа на долговую расписку.

В пятницу я прихожу к Татьяне без цветов.

Пять минут стою у киоска, выбирая между розами и тюльпанами, потом вспоминаю её условие — не строить план на десять лет — и покупаю хлеб. Хороший, тёплый, с хрустящей коркой. К ужину полезнее.

Татьяна открывает дверь в тёмно-зелёном платье и смотрит на пакет.

— Романтика районного масштаба?

— Цветы завянут. Хлеб съедим.

— Убедительно. Проходите.

У неё две комнаты, много книг и старый проигрыватель на тумбе. На кухне пахнет запечённой рыбой. Я снимаю куртку, машинально спрашиваю, что помочь, и останавливаюсь:

— Что мне сделать?

— Нарезать хлеб. Раз уж принесли.

За столом мы впервые разговариваем не о больнице, пациентах или моих семейных бедах. Татьяна рассказывает, что в юности хотела стать геологом, но мать заболела, и она выбрала медучилище рядом с домом. Я узнаю, что она боится глубокой воды, не любит сладкое вино и каждое лето ездит одна в небольшой город на Волге, где жила её бабушка.

— А вы? — спрашивает она. — Чего боитесь, кроме пустого холодильника?

— Что снова начну жить чужими задачами.

— Это серьёзный ответ. А простой есть?

Думаю.

— Высоты. Не до паники, но на балконе выше десятого этажа к краю не подойду.