Книга Правила игры, страница 16 – Анастасия Вежина

— Ваше.

Он взял — аккуратно, без касания моих пальцев. Дистанция. Всегда.

Но я уже чувствовала ткань на коже, как память.

— Анна Сергеевна, — сказал он на пороге, застёгивая пуговицу. — Я ушёл. Спасибо за доверие в работе.

Я хотела ответить привычным «свободны». Хотела спрятаться в должность. Вместо этого из меня вышло другое, почти беззвучное:

— Ночь доброй не бывает, Соколов.

Он задержал взгляд на секунду. Прямой. Честный.

— Бывает, — сказал он тихо. — Когда вы не одна.

Я не успела ответить. Дверь закрылась мягко, как будто кабинет сам решил сохранить тишину.

Я стояла посреди офиса, в котором не было людей, и слушала гул системного блока. В горле было сухо. Пальцы всё ещё помнили тепло пиджака, и это было страшнее любой интриги.

Потому что интриги можно просчитать.

А то, что происходит с телом, когда тебя просто не предают — нельзя.

Я опустилась в кресло, посмотрела на идеально выстроенные слайды и поняла: завтра Орлов увидит результат. Крылова — тоже.

И если она увидела нас сегодня в ночном офисе… если хоть кто-то увидел… то моя валюта превратится в чужую монету.

Я закрыла ноутбук. В темноте стекло отражало меня — уставшую, живую, слишком настоящую для этой игры.

И впервые за долгое время мне захотелось не победить.

Мне захотелось, чтобы он вернулся.

Максим

Дождь бил в стекло так настойчиво, будто хотел попасть внутрь — и доказать, что ночь тоже умеет быть настырной. Я стоял на кухне с телефоном в руке и третий раз перечитывал черновик сообщения, которое не отправлю. В квартире пахло старыми книгами — я достал их с полки просто чтобы занять руки — и корицей, которую не планировал добавлять в вечер.

Мне было двадцать восемь, у меня была хорошая работа, новая позиция, честный план карьеры. И всё равно в эту субботу мне не удавалось сделать простое: открыть книгу и прочитать хотя бы страницу. Потому что в голове жила одна мысль — Берёзкина. Анна Сергеевна. Не её лицо. Её молчание.

Три секунды — и я уже слышал её голос: «Соколов, это последний раз…». Четыре недели прошло, а звучит так, будто вчера. Мы выдержали дистанцию. Формально. Но в этой дистанции что-то незаметно смещалось — каждый день, по миллиметру.

Лифт в «Вектор Групп» всегда ехал медленно, как будто специально давал людям шанс передумать. Мы с Анной Сергеевной ехали в нём один раз всего семь секунд — и за эти семь секунд я понял больше, чем за некоторые часовые встречи.

Она стояла ровно, взгляд в двери, руки спокойно. Я — чуть сбоку, чтобы не давить. Мы могли бы сказать что-то про погоду. Про отчёты. Про «как прошла неделя». Мы не сказали ничего. И тишина стала отдельным объектом: тяжелее, чем металл лифта.

В архиве она уронила папку — редкое, почти невозможное для неё движение. Я поднял быстрее, чем успел подумать, и протянул обратно. Пальцы наши не встретились. Она взяла бумагу за край, как улики.

— Спасибо, — сказала она. — Пожалуйста, — ответил я.

И всё. Но потом я поймал себя на том, что запомнил эту «спасибо» по тембру. Оно было человеческим. Тёплым — на секунду.

В чате отдела однажды случилось чудо: от неё прилетел смайл. Не сердечко, не «няшность» — просто короткий знак, что она увидела, приняла, отметила. И я, взрослый мужчина, сидел и смотрел на этот смайл дольше, чем на финансовую модель.