Книга Зона категории «90», страница 18 – Дмитрий Штиль

Пассажирская дверь негромко щелкнула, впуская внутрь клуб морозного пара и человека в неприметном сером пуховике. Майор Миронов, прикомандированный к делегации под легендой сотрудника Госкомгидромета, стянул вязаную шапку и с наслаждением приложил озябшие ладони к решетке печки, которая еще отдавала остатки тепла.

— Замерз, Илья? — я протянул ему крышку с чаем.

— Есть немного. Они же, физики эти, как дети. Пока каждый сугроб не сфотографировали, в корпус не зашли. — Миронов сделал жадный глоток. — Нормально добрались. Разместил всех, как по нотам.

— Что по группе?

— Массовка стандартная, — Миронов пожал плечами. — Профессура. Интеллектуал на интеллектуале, в быту совершенно беспомощные. У немца из Мюнхена вообще с желудком проблемы начались от нашей воды. Будут сидеть на семинарах, щелкать приборами там, где мы им пальцем покажем, и восхищаться уральским гостеприимством.

— А Романчук?

Миронов замолчал, задумчиво крутя в руках пустую карболитовую крышку.

— А вот Романчук — это проблема, Витя. И дело даже не в том, что он кадровый офицер их военной разведки. Он… не иностранец.

Я вопросительно поднял бровь.

— Понимаешь, когда работаешь с американцами или европейцами, они всегда на своей волне. У них другой язык тела, другая дистанция, они нашего быта не понимают. А этот… — Миронов покачал головой. — Мы когда ехали, он в окно смотрел не как турист. Он на эту тайгу, на бараки вдоль дороги смотрел так тяжело, по-нашему. Словно и не уезжал никуда. На стоянке бабка-уборщица ведро с водой уронила, так он первый дернулся помочь. На автомате, Витя. Американец так не сделает. В нем эта славянская генетика сидит намертво, ее ни одним сытым вашингтонским пайком не вытравишь.

— Пытался с тобой контактировать?

— В том-то и дело, что нет. Вежлив, улыбается своей этой голливудской улыбкой, но дистанцию держит идеально. Свой багаж таскает сам. Причем рюкзак старый, армейский. Никому в руки не дает, но делает это так естественно, без суеты, что и не придерешься. Мол, привычка такая.

— Что было утром? — спросил я, доставая сигарету, но прикуривать не стал — в закрытой машине дым въестся в одежду Миронова, а ему еще возвращаться к делегации.

— Вышел в шесть тридцать. В спортивном костюме, курточка легкая. Мороз минус двенадцать, а ему хоть бы хны. Дышит ровно. Пробежал кружка три по парку, потом пошел на старую площадку, где у нас турники ржавые со времен постройки санатория торчат.

— Показушничал?

— Если бы, — усмехнулся Миронов. — Никаких этих цирковых выходов силой или резких движений. Подошел, взялся за перекладину, четко отработал подтягивания, потом сразу перешел на брусья. Спокойно, монотонно, с идеальной техникой. Глухая армейская база. Я сам так в училище занимался. Знаешь, это работа не на показуху, чисто функционал. Это привычка человека, который просто поддерживает свой рабочий инструмент в порядке. Тело для него — инструмент. Он не красуется, он просто так живет.

Я кивнул, анализируя услышанное. Череп складывал детали в четкую, неприятную картину.

Романчук был опасен именно своей нормальностью. Иностранец в советских реалиях всегда немного нелеп, он бросается в глаза, он делает ошибки в мелочах. А этот растворится в толпе. Он поймет интонацию пьяного сантехника, он безошибочно прочитает страх в глазах горничной, он уловит ту самую фальшь, которую мы так старательно выстраиваем вокруг МАГАТЭ. Он чувствует этот мир, потому что слеплен из того же теста, просто закален в другой печи.