Книга Вершитель хаоса, страница 175 – Марина Адлер

Я слушаю собственное дыхание и заставляю его стать глубже. Медленнее. Как у человека, который спит. Лицо расслабляю медленно: сначала челюсть, потом веки, потом лоб. Труднее всего с руками. Они хотят быть готовы к сражению — схватить, ударить, удержать равновесие, защищаться. Их прячу под одеялом, чтобы не выдать себя.

И тогда за дверью слышатся шаги. Не громкие. Почти осторожные. Сначала — один, чуть тяжелее остальных. Потом пауза. Потом еще два, мягких, как будто тот, кто идет, старается не потревожить сам воздух.

Я не открываю глаз.

По коже пробегает жаркая волна, тут же сменяясь холодом. Сердце ударяет о ребра так сильно, что мне кажется: если он подойдет ближе, он услышит.

За дверью шелестит магия. Странно, но похоже на шелест.

Я узнаю этот звук не ушами — кожей. Воздух будто натягивается, истончается. В нем появляется запах грозы и горьких трав, хотя окна закрыты. Где-то рядом трещит. Потом — тихий щелчок.

Дверь открывается. Я лежу неподвижно. Тишина меняется. В ней появляется он.

Я не вижу Хаоса, но чувствую, как комната словно становится другой. Я узнаю его присутствие слишком хорошо, и это знание раздражает сильнее страха. Он не сразу входит. Замирает на пороге. Представляю, как он смотрит на кровать. На меня. На мои распущенные волосы, лежащие на подушке, на одеяло, натянутое почти до подбородка. Пытается понять, сплю ли я. Или тоже притворяется, что не понимает?

Мои ресницы не дрожат. Я не позволяю им.

Он делает шаг. Потом еще.

Пол под его ногами не скрипит, но я слышу легкое движение ткани, почти неслышный выдох. Он подходит ближе, и запах грозы становится отчетливее. К нему примешивается дым, холодный металл и ощущение — даже не запах, а ощущение, будто буря прошла слишком далеко и теперь распадается над пустой равниной.

Матрас едва заметно прогибается у края, сразу возле меня он опирается на руки. Я не двигаюсь. Он наклоняется. На мгновение мне кажется, что он произнесет мое имя. Тихо, как иногда произносил, когда думал, что я не замечаю в его голосе ничего лишнего. Но он молчит.

Его губы касаются моей щеки. Почти невесомо. Так легко, что это могло бы сойти за прикосновение сквозняка, если бы не тепло, задержавшееся на коже. У меня под ребрами что-то болезненно сжимается. Я едва не выдаю себя вдохом, но успеваю удержать его внутри. Пальцы под одеялом немеют от напряжения.

Хаос отстраняется. И дальше происходит то, чего не ожидаю. Он не задает вопросов. Не проверяет замки. Не садится рядом, чтобы смотреть на меня до рассвета, как в одном из моих худших предположений. Он быстро, почти нетерпеливо снимает верхнюю одежду. Слышится мягкий шорох ткани, глухой шелест одежды, брошенной на кресло, затем скрип ремня. Движения у него резкие, обрывистые, как у человека, который держится на одной злости — или на одном упрямстве. Он точно злится и предполагаю, что на себя самого.

Потом матрас снова прогибается. Но не рядом со мной. На другом конце кровати. Он ложится осторожно, не задевая меня, не притягивая, не нарушая дистанции. Между нами остается прохладная пустая полоса кровати, и почему-то она кажется шире любой стены.

Я лежу, не понимая, что делать. Ждать? Заговорить?

Он выдыхает — долго, тяжело. Еще раз. Потом его дыхание начинает выравниваться. А я слушаю. Глубокий вдох. Медленный выдох. Пауза. Снова. Это не игра. Не ловушка. Хаос сильно устал. Или он настолько хорош, что обманывает даже свое тело?