Книга Песнь безродного, страница 4 – Карина Володина

Ферка одаривает нас очередной неловкой улыбкой – и приглашающе распахивает ворота.

— Алин, это беспредел, – шипит мне на ухо Тома. – Что здесь происходит? Они хотя бы доставили наши вещи?

— Думаю, это надо спрашивать не у него, – бормочу я, указывая глазами на Ферку. Тот бредёт впереди пошатывающейся походкой.

— Это – наш главный вход и выход, – сообщает он; видимо, всё-таки решил провести краткий обзор локаций после замечания Томы. – Официально на каждый выход с территории академии нужно получать разрешение, но мы обычно просто перелезаем через ворота. Вы пьёте?

— Нет, – цедит Тома.

— Да, – говорю я.

Ферка оглядывается на меня через плечо. Вслепую наваливается на деревянную дверь, которая вблизи уже не кажется такой массивной и тяжёлой.

— Тогда тебе точно нужна экскурсия по Мэгуре после экскурсии по академии, Алин, – весело усмехается он. – Есть одно просто отличное ме…

— Ты, похоже, прямо из него? – ядовито перебивает Тома.

Ферка вновь игнорирует её издёвку, сторонясь и пропуская нас вперёд.

— Ну экскурсия временно закончена, – заявляет он, закрывая дверь. – Мастер Хэнрик, я их привёл!

Внутренний двор – а мы попадаем именно в него – куда приличнее фасада. Мой взгляд сразу привлекает огромная скульптура в центре: две фигуры высотой в два-три человеческих роста, вампир и охотник. Вампир беззвучно кричит, сжав руками горло и застыв в вечном падении; охотник с разящим мечом замер в таком же вечном развороте, спокойный и сосредоточенный. Судя по характерным железным трубкам, торчащим из горла вампира, и небольшой чаше у земли, некогда эта композиция использовалась как фонтан.

Фонтан хорош – это бесспорно.

Менее бесспорно хороша шумная студенческая толпа, заполонившая почти всё свободное пространство.

Я не вижу никакого «мастера Хэнрика» (более известного как Ге́нри Лазаре́ску, поистине бессмертного и нестареющего директора академии). Мой взгляд мечется от фонтана к доброй полусотне юношей и девушек, не обращающих на нас с Томой никакого внимания: слишком заняты друг другом. Я улавливаю краем глаза, как взгляд Томы устремляется вниз. Оценивает количество цветных и чёрных шнурков. Я обещаю себе поговорить с ней об этом – когда останемся наедине.

Большинство юных охотников стоят не у фонтана и дверей, а чуть поодаль, под сводами галерей, широкой буквой U окаймляющих весь двор. Кое-где виднеются новые деревянные двери, похоже ведущие во внутренние помещения, кое-где – скульптуры, скромнее и меньше центральной, приютившиеся по углам. Ферка задирает голову.

— Мастер Хэнрик, последние новички здесь! – гаркает он на весь двор – но никто даже не оглядывается.

Я тоже поднимаю голову. Ах вот оно что: длинный балкон-переход из одной части каменного колодца в другую. На балконе человек десять, но Генри Лазареску я узнаю первым.

Генри Лазареску трудно не узнать: при всей огромной (как он утверждает) директорской нагрузке он не пропускает ни одного светского приёма. Чудо, что нам удалось застать его здесь и сейчас. Наверное, решил перенести очередной охотничий раут в горах Швейцарии.

Генри Лазареску стабильно бывал в нашем доме раз в год – даже в худшие для себя времена. Иногда он приезжал два, три, а то и пять раз – в зависимости от того, сколько приёмов устраивала наша семья. Я с ранних лет знаю его тонкое, умное, но чуть испорченное излишней хитрецой лицо; оно совсем не менялось из года в год. Разве что становились длиннее и ухоженнее густые белые волосы – Генри всегда кокетливо говорил, что седеет, но все понимали: обычная краска.