Книга Песнь безродного, страница 153 – Карина Володина

Или нет…

Я очень хорошо помню укол. Быстрый и болезненный – будто шею проткнули насквозь, но это было, конечно, не так.

Тело инстинктивно напряглось, готовое к ослепительной вспышке боли. Я с ужасом почувствовал, как нечто, введённое мне Листером, горячей, неумолимой змеёй скользит под кожей, разливается по всем сосудам, до которых может дотянуться, – или я это просто себе вообразил. Никогда не думал, что у меня такая хорошая фантазия.

Змея скрутилась в сотню пульсирующих колец и затаилась; я испуганно распахнул глаза – всё это произошло за секунду, а может, за её ничтожную долю.

А затем змея меня куда-то потащила.

Меня прошило судорогой. Одной, другой, третьей. Казалось, что я одновременно взлетаю и растягиваюсь в стороны, как пластилиновый человечек, – на самом деле, как я понял много позже, у меня просто отказали ноги, а Листер подхватил меня со спины и осторожно опустил на пол. Почувствовал ли я это прикосновение?

Нет.

Я почти ничего не чувствовал – только эти странные, неописуемые колебания, совсем не похожие на мучительные припадки старшекурсников. Я не слышал голоса Листера – хотя все утверждают, что он позвал группу в коридор. Тома говорит, что это были не «колебания», а конвульсии – что моё тело металось по каменному полу, словно из него пыталась вырваться душа, что спина выгибалась так, будто ещё немного – и разломится надвое позвоночник. Я издавал некие звуки– описывать их Тома отказалась, зато их охотно описала Сильвана: «Ну, чё-то среднее между мычанием коровы и, знаешь, такой хренью, когда полощешь горло».

Ничего этого я не помню. Змея начала подбрасывать меня на морских волнах, вверх-вниз, вправо-влево, рвано, непредсказуемо, высоко и далеко, потом обвилась вокруг висков и сдавила горло – но всё это было совсем не больно, даже не страшно: мой разум качался на тех же волнах, и какой-то части меня даже было интересно, что произойдёт дальше.

Хотя, по словам Сильваны, именно тогда я выглядел так, что она подумала: упс. Мои глаза закатились, судороги превратились в мелкую-мелкую дрожь, распространившуюся от ног до челюсти, а звук я издавал уже только один: бесконечно длящуюся низкую ноту.

Сильвана говорит, что тогда Элизе стало по-настоящему дурно – на пару с Флорином. Тома орала на Листера всё это время, с первого на меня взгляда, – а Листер невозмутимо комментировал, что со мной происходит и на какой я сейчас стадии. «Ну полного превращения вы, конечно, не ждите, – сказал он шокированным Элизе с Флорином, перекрывая и моё гудение, и выкрики разъярённой Томы. – Никакие клыки у него изо рта не полезут, Виолон, хватит туда заглядывать! Экая ты у нас, оказывается, натуралистка! Это одна десятая стандартной для него дозы – ты что, думаешь, он взлетит к потолку в облаке дыма и превратится в летучую мышь?»

Тома рванулась за Лазареску, чуть-чуть не дотянув до финала. Листер так ей и сказал – а Тома обложила его с восхищением пересказанной Сильваной смесью английских и румынских ругательств и стрелой помчалась наверх, едва не сбив с ног половину группы.

И этого я тоже не помню. Ни сцены между Томой и Листером, ни вопросов от Дана, которые взбесили Тому ещё больше, а Листер, наоборот, с удовольствием на них отвечал. Больше всего Дана, естественно, интересовала боль. «Боль? – переспросил Листер. – Ну ты что, Попеску, до боли здесь далеко. Он сейчас совсем не в том состоянии, чтобы её почувствовать. Вот как только он научится оставаться в сознании… Но ты не волнуйся, до этого далеко всем вам».