Книга Искупление сына Одина, страница 95 – Mythic Coder

Тор сам не до конца понимал, чего хочет в этот миг. Поцелуя — да. Подтверждения — ещё больше. Подтверждения того, что он для неё не только воин, с которым удобно сходиться в строю, и не только тот, кто кладёт ладони на раны, а просто человек, рядом с которым можно сидеть у огня, смеяться и молчать. Чтобы она видела в нём не гром, не дар, не наказание Одина, а Тора — того, кто мёрзнет, устает и боится.

Он уже почти наклонился. Совсем чуть-чуть. Ещё одно движение — и его лоб коснулся бы её, ещё одно — и он почувствовал бы вкус дыма на её губах.

Дверь длинного дома распахнулась с таким грохотом, будто кто-то ударил щитом о столб. Холодный воздух ворвался внутрь, смешав запах углей с морозом. Ввалились несколько навеселе воинов, громко спорящих о чьей-то старой ране и чьём-то рваном плаще.

— Я тебе говорю, это было в тот год, когда лёд трещал под ногами! — орал один, размахивая кружкой. — Ты тогда и меча толком держать не мог! — Зато плащ твой с тех пор всё такой же рваный, — ухмылялся другой. — Может, ты решил зиму задобрить, показывая ей свои дырки?

Харальд, уже заметив их у очага, прищурился. Его взгляд скользнул от Тора к Ингрид, от их расстояния — к их лицам, и рот растянулся в пьяной, но очень трезвой по смыслу ухмылке.

— Холодная ночь делает людей теплее друг к другу, — хохотнул он. — Смотри-ка, гром у нас теперь только у очага гремит.

Смех вырвался у воинов, грубый, разлетающийся по тёмному залу, как горсть камней. Ингрид подалась назад так резко, словно её ударили. Её лицо на миг стало каменным, как у Торстейна, когда он смотрел на них во дворе: ни цвета, ни мягкости, только маска.

— Мне давно пора спать, — коротко бросила она, не глядя ни на Харальда, ни на Тора.

Она поднялась, движение резкое, почти воинское, и пошла к своей лавке. Плечи её были выпрямлены, шаг твёрд, но Тор видел, как чуть сильнее, чем обычно, сжаты кулаки. Ни одного взгляда назад.

Он остался сидеть у очага. Угли потрескивали, свет их стал тусклее, и тени в зале сгустились. Грубый смех ещё ходил по дому, ударяясь о стены и потолок, разбавляясь новыми шутками и репликами, но для Тора все звуки слились в глухой шум.

Внутри что-то сжалось. Как будто только что натянутая до предела струна вдруг не прорвалась громким звоном, а просто… провисла, потеряв силу. Шанс, который мгновение назад был почти осязаемым — как рукоять меча, уже лежащая в ладони, — растворился в чужих голосах и пьяном хохоте.

Тор провёл ладонью по лицу, чувствуя на пальцах запах дыма и немного — её. Гром под кожей не разразился бурей. Он остался тихим, глухим, словно отложил удар на потом, оставив в сердце только тяжёлый, тянущий след: почти-шаг, почти-слово, почти-поцелуй, разрубленный надвое чужой дверью и чужим смехом.

На следующий день снег на дворе словно стал жёстче. Тор едва успел выйти, как Торстейн уже стоял посреди тренировочного круга, с мечом в руке и лицом, каменным, как замёрзший берег. В голосе его не было привычной насмешки, когда он бросил:  — В круг. Сейчас.

Упражнения начались без разогрева. Удары шли один за другим, тяжёлые, точные, без скидки ни на вчерашнюю усталость, ни на зимний лёд под ногами. Тор чувствовал, как щит в руках глухо принимает каждый удар, пальцы немеют от вибрации, дыхание сбивается, но Торстейн, казалось, только прибавлял силы.