Книга Искупление сына Одина, страница 97 – Mythic Coder

Торстейн дернул уголком рта, но улыбкой это не стало.

— Бог не обязан говорить со мной, — отрезал он. — Но ты сам рассказывал, откуда упал. И если однажды он махнёт на тебя рукой и позовёт обратно, все эти твои… — он кивнул в сторону дома, где спали люди, — нитки, что ты тянул между собой и этим местом, порвутся. И потащат за собой тех, кто к ним привязан.

— Для меня теперь важнее те, кто дышит рядом, — резко ответил Тор. — А не те, кто пьёт мёд под песни, в которых не знают ни одного имени, кроме своих.

Слова вышли горячими, как пар, вырвавшийся из треснувшего котла. Тор чувствовал, как под кожей ворочается гром, подталкивая каждое слово вперёд.

— Ингрид нужна деревне живой, — бросил Торстейн. Имя прозвучало, как удар плоской стороной клинка. — А не как чья-то слабость. Слабость, которая однажды может стоить ей жизни.

Тор шагнул ближе, снег под сапогом жалобно скрипнул. — Ты говоришь так, будто сам не держишь её ближе к сердцу, чем остальных, — прошипел он. — Или думаешь, что твоя забота — не слабость?

В глазах Торстейна вспыхнуло что-то острое. — Моя забота не мешает мне видеть, где она должна стоять в строю, — ответил он. — А ты… ты уже смотришь на неё так, будто мир вокруг — только дым за её плечами. В день, когда придётся выбирать, куда бросить щит, ты спасёшь её… или тех, кто позади? — А ты всегда выберешь строй? — Тор усмехнулся, но смех вышел глухим. — Тогда не смей говорить мне о слабости. Мы оба знаем, что ты бы не хотел видеть её рядом со мной — не потому, что боишься за деревню.

Между ними повисла тяжёлая пауза. Ветер проскользнул между их плащами, как тонкий нож. — Я не собираюсь делить с тобой её шаг, — хрипло сказал Торстейн. — Но если из-за твоих чувств она однажды отвлечётся в бою… я не прощу ни тебе, ни себе.

— А я не прощу себе, если буду делать вид, что мне всё равно, — ответил Тор. — Будто люди здесь — просто форма наказания, а не те, ради кого стоит поднимать меч. В их словах сквозили и правда, и боль, и страх. Оба говорили то, что верили правильным, и ни один не мог признать, что слышит в другом хоть каплю правоты — слишком жгло внутри.

— Дальше каждый сам, — глухо сказал Торстейн, наконец отводя взгляд. — В бою я по-прежнему хочу видеть тебя рядом. Но всё, что ты делаешь у очага… это твой выбор. И твоя вина, если что-то пойдёт не так. — Вина будет на нас обоих, — отозвался Тор. — Мы оба держим меч. И оба смотрим в одну сторону. И на одну и ту же девушку.

Они разошлись, каждый — в свою сторону двора. Снег скрипел под ногами, ночь казалась ещё темнее. Тор чувствовал, что между ними теперь пролегла трещина, тонкая, но глубокая, как лёд весной. Её нельзя было зашить мечом или скрепить общим врагом. Она жила где-то между ревностью и заботой, между долгом и тем, что никто из них ещё не решился назвать вслух.

Ночью Тор долго лежал, глядя в тёмный потолок, где доски казались низкими, как тучи перед бурей. Лёгкий храп, тихие вздохи, сонное ворчание — длинный дом дышал перекатами чужих снов, и каждый этот звук напоминал ему, сколько здесь сердец стучит рядом, доверяя тонким стенам и толстым балкам свою хрупкую жизнь.

Он чувствовал, что тянется к Ингрид так же сильно, как когда-то тянулся к молоту и грому. Только там в руках был тяжёлый, надёжный железный вес, а здесь всё было гораздо хрупче, прозрачнее. Слово, взгляд, ещё одно неосторожное движение у очага — и можно потерять больше, чем любой молот когда-либо отдавал.