Книга Искупление сына Одина, страница 147 – Mythic Coder

Мир сузился до одного места под его рукой. Крик, железо, удары по баррикаде — всё стало далёким. Он чувствовал, как ткань плоти поддаётся, как рвётся и снова сцепляется, как будто он стягивает не рану, а тонкую нить, на которой держится весь Хассвик. Сигмунд дёрнулся, вдохнул сквозь зубы, и дыхание его стало ровнее — тяжёлым, но живым.

В тот же миг у Тора потемнело в глазах. Тепло, которое он отдавал, выжгло пустоту внутри, и ноги на миг стали чужими, слабым деревом. Он качнулся, опираясь ладонью о щит, и услышал рядом чужой, резкий крик:

— Прорыв! Справа!

Этот крик вернул его к реальности ударом. Тор поднял голову, моргнул, разгоняя тьму, и увидел, как волчьи накидки снова давят в узость, как баррикада дрожит, как щит соседа сползает вниз.

Он оглянулся на молодого с пробитой грудью. Тот всё ещё смотрел на него, губы у него дрожали, и воздух выходил свистом. Тор сделал шаг к нему — и понял, что ладони уже леденеют от пустоты, что тепла почти не осталось.

— Перевяжите! — выдавил он, обращаясь к своим. — Держите ему голову! Не дайте захлебнуться!

Он стиснул рукоять меча и поднялся, чувствуя, как в груди стягивается жестокая правда: выбор сделан, и он режет пополам. А враг не ждёт, пока сердце залечит себя словами.

Тор поднялся на ноги, моргнул, прогоняя тьму, и в тот же миг увидел, что строй держится не на крике ярла, а на чужой, молодой злой воле. Торстейн уже не стоял в одном месте. Он метался между проходами, появлялся там, где баррикада дрогнула, где щит опустили от усталости, где копьё застряло в чужом теле и рука замешкалась.

— Сомкнуть! — бросал он, и голос его был коротким, как удар. — Влево! Не дайте им обойти!

Он подставлял свой щит, когда сосед не успевал поднять свой, ловил на дерево чужой клинок, отталкивал плечом растерянного, вытаскивал его из-под ног, чтобы того не затоптали. В глазах у Торстейна не было прежней гордой искры — там стояло знание, которое приходит сразу и без спроса: любой промах здесь — это не его рана, а чужая смерть.

У одного из переулков враги прорвались слишком глубоко. Волчьи накидки мелькнули меж домов, и Тор увидел, как они уже тянут в сторону узкой тропы, ведущей к двору, где прячут женщин и детей. Кто-то из своих закричал, но крик утонул в грохоте щитов.

Торстейн глянул туда один раз — и сделал то, на что решаются только те, кто уже перестал верить в лёгкие пути. Он вырвал из рук одного из мужчин горящую головню, подскочил к ближайшему дому, где крыша была сухая, и швырнул огонь в щель под навесом.

Пламя схватило дерево сразу, будто оно ждало этого. Огонь взвился, загудел, пошёл по стене вверх, как яростный зверь, и переулок наполнился жаром. Проход перекрыло рыжим валом, и враги, уже уверенные в добыче, отшатнулись, закрывая лица щитами.

Но вместе с ними отрезало и часть своих. Двое из Хассвика, оказавшиеся по ту сторону, замерли на миг, поняв, что назад дороги нет. Им пришлось уходить другой тропой — в тесноту, под усилившийся натиск, где копья уже не доставали до врага так удобно.

Лицо Торстейна было натянуто, губы стянуты в тонкую линию. Он не смотрел на тех, кого отрезал, будто знал: если посмотрит — руки дрогнут.

Тор подошёл ближе, чувствуя запах горящего дерева, который резал сильнее дыма очага. Он увидел, как на лбу у Торстейна выступил пот, как пальцы на рукояти побелели, и понял: парень, которого он когда-то считал просто гордым наследником, теперь несёт груз, от которого ломаются не хуже, чем от вражеского меча.