Книга Последняя спичка, страница 84 – Мари Варей

21 час 24 минуты

Я сдерживаюсь, чтобы не открыть коробок и не зажечь последнюю спичку. Я ее достала. Она у меня в руке. Впервые за долгие годы хочу ее потратить. Мне ужасно нужно чем-то утешиться, я ничего не понимаю. Мысли мечутся в моей голове роем разъяренных ос. Они все более агрессивны, все более неуправляемы. Надо сосредоточиться. Я чувствую, что слетаю с катушек. Дерево в моей голове трещит, его ветви и корни пронзают мозг вдоль и поперек, разрастаются, как раковая опухоль. Крышка трясется, подпрыгивает, как будто из-под нее рвется наружу взбесившийся зверь. Мне все труднее удерживать ее закрытой, все труднее укрощать дерево. Но надо. В любой миг все мои мысли, все фантазии могут, взорвавшись, превратиться в миллиард разрозненных веточек, и главное, чтобы этого не произошло сейчас. У моего пребывания здесь есть причина. Не знаю какая, но мне нужно продержаться до конца этой истории, и это я понимаю четко.

Надо сконцентрироваться.

Мыслить линейно.

Причина — следствие.

Поезд моего брата прибывает в Ольне-ле-Роз в 21 час 24 минуты. Дождь стучит по платформе маленькой железнодорожной станции. Бороться с непредсказуемостью будущего, даже самого ближайшего, он всегда считал бессмысленным, поэтому зонтик с собой не взял. Если бы у них не было Летиции, он, возможно, позвонил бы Зоэ и попросил приехать за ним на машине, но ему не хотелось беспокоить своих девочек в такой поздний час. Садясь в поезд, Габриэль лишь отправил Зоэ сообщение, чтобы предупредить, когда вернется домой. Он не знает, ответила ли она. Телефон больше не ловил сеть.

Ничто никогда так не успокаивало моего брата, как мысль о существовании Летиции. Он представил себе Зоэ у детской кроватки, в которой спокойно спала, раскинув руки, его дочка, укрытая теплым одеялом с узором в виде голубых облаков, и этот образ, точно горячий кофе, согревал его в странном урагане, который, казалось, обрушился только на Ольне-ле-Роз. Удивительно. Когда он полчаса назад выезжал из Парижа, погода была вполне ясная.

Зоэ и Летиция — это проблеск надежды в его жизни, пляшущее пламя спички среди бури, знак того, что жизнь может быть прекрасной, легкой, гладкой. Только находясь рядом с ними, Габриэль начинает порой чувствовать себя счастливым. Но тут же у него возникает мысль, что он может их потерять, и эта мысль гасит малюсенькие крупицы света, как порывы холодного ветра сметают костер из хвороста.

Габриэль поднимает ворот куртки и ступает в мокрую темноту. Он щурится, пытаясь ориентироваться по мутному свету уличных фонарей сквозь хлещущий по лицу дождь. Как и всякий раз, когда шел домой пешком, он, невзирая на непогоду, делает крюк в лишние шесть минут, чтобы не идти через лес. Он не думает о том, что может произойти в эти шесть минут. Однако ему наверняка известно: жизни рушатся и за более короткое время. Ему ни на мгновение не приходит в голову, что об этом своем решении, абсолютно безобидном, он может сильно пожалеть. Габриэль знает одно: его страшат деревья, страшит лес. И он обходит его неосознанно, так же как не пытается перебежать автостраду или съесть таблетку для посудомоечной машины. Из инстинкта самосохранения.

Его боязнь деревьев забавляет окружающих. Все думают, будто это шутка. Он вежливо улыбается — уже привык. Объяснять не пытается. Не страдающим тревожностью не понять, что усмирить внутренний, поселившийся в тебе страх гораздо сложнее, чем обычный, преходящий, который возникает у человека при внешней опасности. Страх же Габриэля имеет вид леса, изображенного на витраже наверху нашей лестницы. Этот ужас поселился в его душе давным-давно, засел, как мелкий осколок стекла в пальце. Попав в плодородную почву, тревожность разрасталась, превращаясь в дремучий лес. Разрасталась терновыми кустами, крапивой и пыреем. Ничто не могло ее остановить. Мало-помалу своими изогнутыми ветвями она затмила его бескрайнее внутреннее небо. И с тех пор он был ее пленником, которому воздуха и света хватало лишь на то, чтобы не умереть, однако этого недоставало для полноценной жизни. Благодаря Зоэ с Летицией прогрессирование его фобии замедлилось, и он никогда не пошел бы на риск пробудить ее вновь, даже ради шести минут, которые могли бы все изменить.