Книга Последняя спичка, страница 42 – Мари Варей

Я ухожу прочь от двери.

И мгновенно успокаиваюсь.

По сути, я не изменилась. В детстве я предпочитала стирать из своей памяти вспышки чудовищной отцовской ярости и страх мамы. Я помнила только те дни, когда отец был веселым, милым и улыбающимся, те моменты, когда он приносил маме ее любимые карамельки, говорил, что она красивая, что она само совершенство и готовит наивкуснейшую в мире пасту с соусом песто. Из этих счастливых обрывков я составляла приятную и яркую, как лоскутное одеяло, жизнь. А черные дыры я латала, штопала. И добавляла книге своей жизни еще одну главу, выдуманный поход в музей, любую ложь, что позволила бы мне заполучить скла́дные воспоминания, воображаемое спокойное детство, в которое я могла бы укутаться, как в плед, и спрятаться от ужаса жизни в нашей семье.

Тогда, как и теперь, я была готова на все, только не на правду.

Когда воспоминания всплывают против моей воли, как сегодня, я понимаю, что натворила. Мне стоило сказать правду доктору Ассан или мадам Мишле, которая, услышав крики моей мамы и оскорбления отца, звонила нам в дверь в неприлично позднее время, якобы желая одолжить соль или прованские травы; мне стоило сказать правду врачу в травмпункте, когда он спросил меня, пока мама ходила оплачивать его прием: «Как твоя мама сломала руку? История о падении с крыши гаража соответствует действительности?» Мне стоило сказать правду полицейским, которых вызвала наша соседка… Мне стоило сказать правду, когда мама в дверях, улыбаясь и не включив в прихожей свет, отвечала им: «Не беспокойтесь, все в порядке, просто телевизор работал на полную громкость. А мадам Мишле уже немного тронулась умом, вот бедняжка».

А если вместо того, чтобы улыбаться, придумывать небылицы и хорошенько прятать страх за красивой ложью, я бы позвала на помощь, откликнулся бы кто-нибудь?

Мы жили под постоянной угрозой навлечь на себя папин гнев, но рассказывать о своих бедах нам было нельзя. Одно лишнее слово — и нас могли отдать в другую семью. А я не хотела потерять свою. У меня же, кроме нее, ничего не было. Я лгала, защищая нас, и не понимала, что правда, поделись я ею с кем-то, могла бы нас спасти. Возможно, маме протянули бы руку помощи, чтобы вытащить ее из ужасающего одиночества, куда загнала ее жизнь. Но осмелилась бы она эту руку принять? Мой папа же был такой добрый, любезный, улыбчивый, радушный. Его обожали все. И я больше других.

А мама, когда ей удавалось отложить несколько монет, сдачу от покупок или двадцать франков, которые папа давал ей, чтобы она «побаловала себя», — давал в качестве извинений за побои, а он всегда о них жалел на следующий день, — то она играла в различные лотереи. Полная надежд на новую жизнь, она складывала билетики в нижний ящик своего комода. И всегда проигрывала. В любом случае, даже выиграй мама миллион, она не знала бы, куда уйти. Чтобы выбраться из ужаса бытового насилия, мало иметь деньги, нужна помощь, терпение и сострадание окружающих.

В глубине души мне даже хотелось, чтобы папа и меня бил, как маму. Тогда я, наверное, смогла бы его возненавидеть. Это избавило бы меня от смятения и непонимания, в которых я, будучи ребенком, тонула. И все же он был мой отец. Он меня обожал, я его любила. Я и не представляла себе, как могло быть иначе. Возможно, из-за моей любви к нему мама и не нашла в себе сил уйти. Возможно, из-за меня она осталась с ним. Из-за меня ухудшилась вся эта ситуация, закончившаяся похоронами, будь они неладны. Из-за меня испорчена жизнь Габриэля. Во всем моя вина. Двадцать семь лет я живу с ней, разъедающей меня изнутри, словно кислота. Двадцать семь лет я позволяю ей подтачивать мне душу, и день ото дня она все больше меня разрушает, поглощает мой разум, способность мыслить, и я угасаю в ожидании прощения, которого мне нет и не будет.