Книга Равновесие Парето, страница 147 – Денис Бурмистров

Спустя полчаса мы, наконец, вышли на тропу, ведущую к вершине горного кольца. Тропа оказалась довольно широким каменным карнизом, который полого уводил наверх. Здесь без труда можно было ездить на машине, но мы прижались к холодному камню горы подальше от края, чтобы обезопасить себя хотя бы со спины.

Почему твари боятся огня? Почему именно огня? Свет электрических фонарей им безразличен. Уж не потому ли, что именно огонь зачастую причастен к уничтожению человеческой истории?

Стало холоднее. Поднялся ветер, но вопреки ожиданиям он не прогнал серую метель, лишь породил стремительные спирали новые течения в этой странной крупе. Черные хлопья мелькали так, что рябило в глазах, в лицо летели песок и мелкие камни.

Карчевский прибавил ходу, но через несколько минут пришлось вновь замедлиться — Степанов начал задыхаться, хвататься за бок. Начал чувствовать усталость и я, все чаще и чаще перекладывая факел из руки в руку.

Серое, черное, алое. Серое, черное, алое. Сводящая с ума проносящаяся мимо метель, черные фигуры, выныривающие из серости. Алый мазок пламени поперек черноты. И вновь и вновь, и снова и снова. Одно и то же не переставая.

На холодные прикосновения уже не обращаешь внимания. Не успели схватить — и хорошо. Бережешь ноги, чаще всего прорываются там. Если факел сильно искрит, значит, пора доставать новый. Если натянулся репшнур, значит, с той стороны нужна помощь.

Простые правила, я быстро учусь.

Метр за метром, метр за метром, но дорога на вид одна и та же. Перспектива теряется в беснующейся пурге и создается ощущение движения на месте. Под ногами шероховатый грунт, за спиной бесконечная каменная стена, передо мной — проносящаяся мимо серая пелена с прячущимися голодными тварями.

Спереди передают фляжку. Делаю три долгих глотка, сами собой закрываются глаза. На миг, но этого достаточно, чтобы дернули за ногу. Роняю флягу, тыкаю в тянущиеся ко мне руки-щупальца факелом. Зазевался, мазнули по лицу. Отпрянул назад, больно стукнулся спиной о камень стены. Ничего не вижу, зрение вмиг потеряло четкость. Неистово дергаю трос со стороны Ильи, тут же пламя его факела перемещается ближе ко мне, крест-накрест рубит черноту и серость, с шумом рассекая воздух. Но тут же возвращается назад — дольше нельзя, утащат самого. Но я уже очухался, трясу головой как контуженный, но отмахиваюсь короткой палкой с алым спасением на конце. Отмахиваюсь, тыкаю, рублю.

Секунды кажутся минутами, минуты — часами. Часы — вечностью. Целых две вечности прошло, прежде чем я спросил, сколько еще осталось идти.

— Илья, — выдохнул я в направлении сутулой фигуры шофера. — Долго еще?

Шофер лишь кинул в мою сторону взгляд, в котором застыла отчаянная злоба.

— Долго, — каркнул он, орудуя факелом. И отвернулся, худой, колючий, напряженный. Похожий на загнанную в угол крысу.

Я внутренне застонал. Почему долго? Насколько долго?

Я попытался сосредоточиться на усталости в руках. Болели мышцы, запястья одеревенели. Сколько я еще смогу махать факелом, прежде чем пальцы перестанут слушаться меня? И сколько еще предстоит сменить факелов, прежде чем мы достигнем вершины?

Я скосил глаза к торчащим из сумки палкам. Один факел горит двадцать-тридцать минут, но чем интенсивнее им махать, тем скорее прогорает масло и начинает распадаться тряпка. Беглым взглядом насчитал примерно десяток в запасе.