Книга Жена – калека дракону (не) нужна, страница 223 – Кристина Юраш

Матери захотелось воды.

Она взяла свечу и пошла сама.

На середине лестницы у неё закружилась голова. Старость и стресс сделали своё дело. Нога соскользнула со ступени. Мать упала, ударилась спиной о каменный выступ и больше не смогла подняться.

Свеча выпала из руки. Загорелась дорожка. Огонь перекинулся на портьеру, и, если бы соседский кучер не заметил дым и не поднял тревогу, дом мог сгореть дотла, похоронив под собой последние остатки былого величия Моллардов. Он выломал дверь, когда языки пламени уже вовсю доедали занавески. И спас жить миссис Моллард. Дом спасли чуть позже. Правда, холл изрядно выгорел. И все, чем гордилась мама, все самое лучшее, выставленное «для гостей» было безвозвратно утрачено.

Позвоночник оказался сломан.

Обычный лекарь сумел соединить кости, но ноги оставались неподвижными. Для восстановления требовался сильный маг. Лечение стоило дорого.

Очень дорого.

Мать несколько раз писала Эвелин.

Сначала просила приехать. Потом требовала. Обвиняла её в неблагодарности, напоминала о деньгах, спасённом доме и материнской любви, которую она так щедро раздавала раньше.

Эвелин не приехала.

Она ответила один раз. Сообщила, что муж снова проиграл значительную сумму, детям требуется новая одежда, а поездка в столицу невозможна из-за болезней младшего ребёнка. Денег на лечение у неё тоже нет. Она сама едва сводит концы с концами, перебравшись из столичной резиденции в поместье за пределами столицы. Потому что столичную резиденцию пришлось продать за долги.

Последние строки мать писала другим почерком. Чернила расплылись, будто на бумагу падали слёзы. Или дрожали руки.

Она боялась.

Боялась остаться одна в большом, пустом доме. Боялась боли, которая не стихала ни на минуту. Боялась, что никогда больше не встанет и умрёт в собственной грязи, как когда-то умирала я.

Просила меня приехать. Просила прислать денег.

Напоминала, что она моя мать. Что кровь гуще воды. Что прощение — добродетель истинной леди.

Письмо дрогнуло в моих руках.

Не от жалости.

Где-то глубоко внутри меня отозвалась другая комната. Грязная сорочка, остывшая еда, недоступный стакан воды. Мокрая простыня, которую некому было сменить, потому что мать была занята подсчётом денег. Дверь, за которой мать отдавала мои деньги и мою надежду неблагодарной сестре.

Я ждала, что испытаю радость.

Злорадство.

Торжество справедливости.

Но чувствовала только холодное, почти безразличное спокойствие. Как после долгой болезни, когда жар наконец спадает, оставляя после себя слабость и ясность ума.

Мать получила не наказание.

Она получила возможность понять. Почувствовать на собственной шкуре то, через что прошла я.

Вопрос был лишь в том, воспользуется ли она этой возможностью. Станет ли она лучше? Или просто озлобится ещё сильнее?

— Что она пишет? — тихо спросила Мелли, нарушая тишину.

Я передала ей письмо.

Мелли читала быстро, её глаза бегали по строкам. Её губы задрожали, но не от сочувствия к матери. Дойдя до слов об Эвелин, Мелли несколько раз перечитала абзац, словно не верила своим глазам.

— Любимая дочь даже не приехала, — произнесла она. В голосе звучало недоумение.

— У любимой дочери всегда находились дела поважнее, — равнодушно ответила я.

— А деньги? Она ведь могла хотя бы прислать деньги или… сиделку? — прошептала Мелли.