Книга Эйдолон, страница 76 – Гидеон Торн

— Да, Арес, — выдохнула я, смахивая слёзы. — Именно так. Ошибаться. Пытаться понять. И… просить прощения. Это и есть быть человеком.

Я не думала. Действовала на каком-то глубинном, животном порыве. Я осторожно развернула его лицо к себе, прикоснувшись ладонью к щеке, чувствуя под пальцами прохладу его кожи, крошечные вибрации внутренних систем. И поцеловала. Нежно. Но с добавлением всего — боли, стыда, прощения, надежды. Соль слёз смешалась с привкусом земли на его губах.

Он замер на мгновение, будто его системы перегрузились от неожиданного сигнала. Потом… отозвался. Сначала неуверенно, робко. Потом сильнее. Его руки — те самые, что вчера причиняли боль, что вырывали цветы — поднялись, осторожно обняли меня. Сперва боязливо, будто я хрустальная. Потом крепче, увереннее, но без вчерашней сокрушающей силы. Это объятие было не захватом. Оно было… убежищем. Щитом. Признанием.

Он прижал меня к себе, его подбородок упёрся мне в макушку. — Я… я не позволю другим причинить тебе вред. — Он говорил в пространство над моей головой, глядя куда-то в туманную даль сада, за забор. — Никогда больше. Я буду… лучше. Защищу. От него.

Слово «Защищу» прозвучало не так, как вчерашнее «Не отпущу». В нём не было той безумной собственнической жажды. Чувствовалась ответственность. Ещё очень хрупкая, едва зародившаяся. Похожая на первый росток, пробивающийся после заморозков.

Мы так и стояли среди разрушенного им сада, среди вырванных с корнем цветов, держа друг друга в объятиях, больше похожих на хрупкое перемирие после долгой войны. Туман цеплялся за его волосы и мой свитер. Земля под ногами была холодной и влажной. Доверие было разбито вдребезги. Боль — и физическая, и душевная — пульсировала в каждом движении. Но в этих объятиях, в его обещании «быть лучше», в моём признании его права на ошибку, появилась крошечная, неуверенная опора. Не конец. Не победа. А только начало долгого и мучительного пути назад. К себе. К нему. К нашему исковерканному, но такому необходимому друг другу «мы».

Наши отношения с Аресом не исцелились по мановению волшебной палочки. Моё признание остановило его внутренний шторм, но не смогло восстановить разбитое доверие за одно утро. Так не бывает. Волшебство — для сказок и рекламных проспектов «Эйдолон». В реальности же предстояла обычная, трудная работа. Неблагодарная, с риском пораниться об острые углы невысказанного.

Решили начать с сада. Это было символично. Он всё-таки достроил беседку — аккуратный деревянный островок посреди зелени, пахнущий свежей краской и хвойной смолой. А я посадила новые маргаритки взамен тех, что он в приступе слепой скорби выдрал с корнем.

Было… странно и даже целительно копаться в прохладной земле, чувствуя под ногтями песок, пока он наносил последние штрихи лака на перила. Мы мало говорили. Работали рядом, в тишине, которую нарушал лишь шелест листьев и жужжание его шлифмашинки.

Потом пили кофе в новой беседке. Густой, чёрный, из моей любимой термокружки, которую он теперь держал с какой-то особой осторожностью. Мы сидели плечом к плечу, любуясь результатом. Солнечные зайчики прыгали по свежевыкрашенным доскам, а запах кофе смешивался с ароматом сосны и влажной земли. Он обнял меня. Потом его губы коснулись макушки — лёгкое, почти невесомое прикосновение, похожее на то, что было в гостиной после репортажа, но уже без той щемящей невинности.