Книга Эйдолон, страница 74 – Гидеон Торн

Я не потянулась к телефону, чтобы начать сброс. Я повернулась к двери. К нему. К зеркалу, которое я сама исказила.

Я должна была попробовать. Честно. Без самообмана. Всего один раз. Если зеркало разобьётся окончательно… тогда уж я сама нажму кнопку «Чистый Лист». Лишь бы не они. Чтобы у него был шанс начать с чистого листа… с кем-то другим. Потому что пережить это ещё раз я не смогу.

Я решаю подождать до утра. Всю ночь ворочаюсь в простынях, которые пахнут им. Каждое движение отдаётся болью в запястьях. Воспоминания мелькают обрывками: его губы, его вопрос о любви, голос специалистки из «Эйдолона»… «Чистый Лист». «Утилизация».

Под утро проваливаюсь в тяжёлый, без сновидений сон. И сквозь эту глухую пелену пробивается назойливый, далёкий звук. Звонок в дверь. Один. Другой. Мозг, затуманенный усталостью и адреналиновым похмельем, лениво отмахивается: наверняка ошиблись домом… или это сон… да отстаньте…

Просыпаюсь от тишины, которая кажется оглушительной после воображаемых звонков. В комнате — серый, бесцветный свет раннего утра. Встаю не сразу, будто пьяная: мир качается, ноги ватные, каждая мышца ноет. Одеваюсь на автомате — старые джинсы, растянутый свитер, без разницы. Спускаюсь вниз, держась за перила, словно после долгой болезни.

И вижу это.

На кухонном столе, там, где обычно стоит мой утренний кофе, стоит букет. Нет, не букет. Это — кощунство над цветами. Огромные, дорогие бордовые розы. Но стебли грубо обломаны. Лепестки не опали — их оборвали. С силой. Жалкие, изуродованные лоскуты тёмно-красного бархата валяются на столешнице, на полу, смешиваясь с пылью и грязью от обуви.

И рядом — белый квадратик бумаги. Записка. Аккуратным почерком: «Прости за вчерашнее. Моя страсть к тебе — стихия. Она сильнее предрассудков. Дай шанс. Деактивируй этот прибор, и мы начнём с чистого листа. По-настоящему. Только мы. В.»

Бумага хрустнула в моей сжатой руке прежде, чем я осознала движение. Мало было вчерашнего позора, мало провокации на обочине под дождём? Он продолжает. Как заправский палач, добивающий свою жертву.

«Деактивируй прибор». «Начнём с чистого листа». Цинизм зашкаливал. Он видел Ареса. Видел его боль, его слом. И это — его «предложение»? Ультиматум под видом извинения? Пот проступил по спине. Курьер. Звонок не приснился. Арес наверняка открывал. Наверняка видел этот мерзкий «подарок». Прочёл записку.

Швырнула смятый комок бумаги в мусорное ведро, как ядовитую змею. Где он? Что с ним после... этого? Надо найти его. Сейчас. Пока не случилось непоправимое.

Вышла в сад. Утро было сырым, туманным, земля вязкой под кроссовками. И увидела.

Он стоял посреди клумбы с маргаритками. Нашей клумбы. Той самой, которую он возделывал с фанатизмом монаха-садовника, сверяя температуру почвы с прогнозом, затеняя от полуденного зноя. Теперь это было поле битвы. Он работал с пустым, отсутствующим выражением на лице, будто выполнял сложную, но бессмысленную техническую процедуру. Его сильные руки, те самые, что вчера сжимали меня, вырывали цветы. Не срезал. Не аккуратно подкапывал. Вырывал с корнем. Резким, жестоким движением. Земля летела комьями, тонкие корешки обрывались с тихим хрустом. Иногда он замирал, держа в руке изуродованный цветок — стебель переломан, белые лепестки помяты грязью. Будто пытался понять, как его «починить». Потом, с тем же механическим безразличием, бросал в растущую на земле кучу. Жуткий, грязный «букет» из уничтоженной красоты. Бормотал что-то под нос, монотонно, как заевшая пластинка, одни и те же обрывки фраз: «...неоптимальный рост... угроза системе... протокол очистки... требуется дезинфекция сектора...»