Книга Эйдолон, страница 41 – Гидеон Торн

Мы шли вдоль реки молча, но это молчание было другим — не ледяной стеной, а тёплым покрывалом, под которым копошилось что-то новое и хрупкое. Солнечные блики прыгали по воде, ветер шевелил у виска мои тёмные пряди, а его плечо изредка, совсем ненароком, касалось моего. Он нёс рюкзак, и я ловила себя на мысли, что иду не просто рядом, а чуть в его тени, как будто он прокладывает путь не только физически.

Он нашёл место: небольшая пологая лужайка, отделённая от остального берега кустами ивы, чьи серебристые листья шелестели тихим хором. Песок под ногами был мягким, тёплым. Река здесь делала плавный изгиб, и течение казалось ленивым, почти сонным.

— Оптимально? — спросила я, не удержавшись от лёгкой колкости, пока он стряхивал с пледа невидимые пылинки. — Достаточно уединённо, — ответил он просто, избегая технического жаргона. Его взгляд скользнул по воде, по небу, по кронам деревьев на том берегу. — И... приятно. Здесь… тихо. Шум реки заглушает всё лишнее. Смотреть на это... не утомляет. Помогает отдохнуть.

«Релаксации». Угу. Для меня это слово обычно ассоциировалось с пятой чашкой кофе в обнимку с дедлайном. Я плюхнулась на расстеленный плед, скинула кроссовки и засунула пальцы ног в тёплый песок. Он сел напротив, не по-турецки, как я, а поджав длинные ноги, спина прямая. Прямо как солдат на привале. Я достала термос, бутерброды, завернутые в пергамент, яблоки.

— Кофе? — спросила я, откручивая крышку термоса. Горьковатый, бодрящий аромат смешался с запахом речной воды и влажной земли. — Да, пожалуйста, — кивнул он.

Я налила ему в крышку-стаканчик. Потом протянула бутерброд. Он взял его, покрутил в руках, изучая слои колбасы, сыра и огурца с почти научным интересом. Я откусила от своего, краем глаза наблюдая за ним. Он поднёс бутерброд ко рту, аккуратно откусил, жевал не торопясь. Без удовольствия, но и без отвращения — словно выполнял важный ритуал. Для меня.

Мы ели молча. Неловкость первых минут сменилась странным умиротворением. Шум реки, крики пролетающих птиц, шелест ивы — всё это создавало тихий кокон. Я допила кофе, чувствуя, как тепло разливается по телу. Он отложил недоеденный бутерброд и просто смотрел на воду. Его профиль на фоне реки казался слишком идеальным, как будто выточенным из светлого камня.

— Арес? — тихо спросила я. Он повернул голову, вопросительно подняв бровь. — За всё это время... ты ни разу не спросил. О моей семье. О том, почему я одна.

Он не ответил сразу. Его взгляд стал глубже, сосредоточеннее. Не сканирующим, а... внимательным. — Я собрал фрагменты данных, — сказал он осторожно. — Фотографии в альбоме на верхней полке в гостиной. Отсутствие упоминаний в разговорах. Я предположил, что тема... болезненна. Вторгаться без запроса противоречило бы моему пониманию уважения к твоим границам. Даже в рамках эксперимента.

«Пониманию уважения». Эти слова, произнесённые его ровным голосом, тронули меня сильнее, чем любая пафосная речь. Он думал об этом. Анализировал не только «что», но и «как».

— Болезненна? — я усмехнулась, но звук получился горьковатым. — Скорее, привычна, как пыль на коробках в чулане. — Я обняла колени, глядя куда-то в точку на противоположном берегу. — Я выросла здесь. В этом доме. С матерью, братом... и чередой её «возлюбленных». Отца не знала. Вообще. Мать считала его досадной помехой на пути к своему счастью, которое вечно ждало её за следующим поворотом. В объятиях нового мужчины. Мы с братом были... просто фоном. Шумом за кадром её вечного романа. Я сбежала в город при первой возможности. В съёмную клетушку. Брат остался. Он... был помягче. Или просто устал бороться. Потом мать наконец нашла того самого, «единственного». Очередного. И укатила с ним к морю. Бросила дом, нас... всё. Брат какое-то время жил здесь один, потом сдался, перебрался в город, а потом... уехал. Совсем. За границу. Искать своё счастье, наверное. Или просто сбежать от этого призрачного наследства. А я... — я махнула рукой в сторону дома, невидимого за деревьями, — вот. Одна с этим. С пыльным архивом чужого прошлого. Не могу выкинуть даже его старые шорты. Словно выброшу последнее доказательство, что мы когда-то были семьёй. Глупо, да?