Книга После развода. Не зови, не вернусь, страница 5 – Галина Колоскова

— Может, начнём с «зелёных» трасс и инструктора?

Отказываюсь. Гордость? Глупость? Не знаю. Говорю, что хочу подняться и посмотреть. Он пожимает плечами, выдаёт ски-пасс и напоминает про страховку.

Одежда? Ах, да… У меня нет одежды. Покупаю первое, что вижу в бутике: ярко-розовый комбинезон, кричащий о моей неопытности за километр, и белые, непрактичные ботинки. Я похожа на гламурную гусеницу, вылезшую не в ту среду.

Подъёмник выносит меня на небольшую, как мне кажется, горку. Вид захватывает. Долина в огнях, тёмно-синее небо. И тишина. Наконец-то тишина… Вдыхаю кислород полной грудью. Может, здесь, наверху, всё иначе?

Потом смотрю вниз. Крутизна, которая с земли казалась пологой, теперь выглядит вертикальной стеной. Сердце уходит в пятки. Но отступать поздно. Сзади подъезжают другие. Нужно оттолкнуться.

Первый же метр доказывает: гравитация — великая сила, а я — профан. Лыжи едут сами. Не туда. Пытаюсь сделать то, что видела в кино — повернуть носки. Лыжи скрещиваются. Издаю звук — нечто среднее между писком и стоном — и лечу вперёд, в, на первый взгляд, пушистый, а оказывается холодный и очень твёрдый снег!

Боль пронзает запястье. Острая, белая молния! Вот она, расплата за глупость. Лежу, раскинувшись розовой звездой, смотрю в небо. Рядом со мной замедляются двое мужчин в крутых масках.

— О-па!.. — глумится один. — Паркет упал.

— Не паркет, целый ламинат, — фыркает второй. — Эй, мадам, вам нужен инструктор по падениям или уже поздно?

Не дожидаясь ответа уносятся дальше. Оставляют меня гореть от стыда. Слёзы застилают глаза. «Мадам». Неужели так плохо выгляжу? Хотя, что обижаться? Да. Бесполезная, сломанная мадам.

Оглядываюсь по сторонам. Лыжники пролетают мимо, но помощи нет. Принца на белом коне ждать не стоит. Но кто-то же должен спасти и «Мадам»? Слышу мерный гул. Ко мне подъезжает снегоход. За рулём — мужчина, похожий на доброго медведя. Борода в инее, карие глаза под мохнатыми бровями.

— Ну что, красавица… — говорит он безо всякой насмешки, — поехали. Руку сломала?

Принцы бывают разными…

— Не знаю, — выдавливаю из себя, сквозь смех со слезами.

— Сейчас узнаем.

Он ловко поднимает меня, усаживает в волокуши. Удобно устраивает руку.

Трогается. И начинает негромко напевать под нос.

«В лесу родилась ёлочка, в лесу она росла…»

Это так нелепо, так выбивается из гламурного ада, что у меня перехватывает дыхание. Смотрю на широкую мужскую спину, на снежную пыль, и слушаю детский мотив. Смех, истерический, пузырится в горле. Давлю его. И плачу. Тихо, чтобы он не слышал.

Поющий «Медведь» привозит меня к неприметному домику с красным крестом. Выгружает, как мешок, но аккуратно.

— Данила там, разберётся. Не переживай, у него руки золотые. И голова. Не смотри, что здесь принимает. Он профи. Поправляйся, красавица!

И укатывает. Оставляет меня одну перед крыльцом в следующее унижение. Нужно зайти. Показать боль своего ущемлённого достоинства ещё кому-то.

Душу сжимает предчувствие, что стою на пороге чего-то важного. Собираю волю в кулак. Иду на встречу с профи-Данилой. Толкаю дверь и делаю шаг вперёд…

Внутри пахнет антисептиком, травами и… чем-то молочным, домашним. Не больничным. За столом сидит мужчина, лет сорока пяти, не больше, склонившись над книгой. Не в белом халате, а в тёмно-синем свитере. Лицо не поражает красотой — обычное, с усталыми глазами и бородой, в которой застряли серебристые нити преждевременной седины. Он поднимает взгляд. И всё. Ни удивления, ни раздражения, ни подобострастия, как у персонала отеля. Спокойное, изучающее внимание. Сосредоточенный взгляд видит сразу всё — розовый комбинезон, слёзы, боль.