Книга Осколок рая, страница 91 – Крейг Дэвидсон

Дисциплинарные меры сестры Мюриэль не распространялись на пораженных детскими параличами или слабоумных сирот – Божьих детей, как их называли, – которых держали в отдельной палате. Она говорила, что этим невезучим душам позволяли действовать на импульсах, которые другие мальчики и девочки должны подавлять. Эймос считал иначе. Любой порок – это оскорбление Господа, не так ли? И если эти имбецильные простаки не могут сдержать свои порывы к самоудовлетворению, почему они должны избегать наказания? Это было несправедливо.

Как только Эймосу исполнилось двенадцать, монахини стали давать ему поручения, чтобы он мог приносить пользу. В частности, он должен был присматривать за Божьими детьми во время сна. Многих из них приходилось пристегивать ремнями, чтобы они не навредили себе: некоторые так сильно тряслись, что только веревки помогали им заснуть. Будучи связанными, они беспомощно бились несколько минут, а затем измученно погружались в беспокойную дремоту.

Эймос ходил между рядами кроватей в тапочках на креповой подошве, как у монахинь. Такие тапки позволяли ступать по плитке бесшумно. Солнечный свет струился в палату, придавая золотой оттенок лежавшим на кроватях телам.

Один из детей Божьих, мальчик по имени Финн, редко спал. Его голова походила на тыкву, а черты лица растянулись по этому выпуклому шару. Ему было тринадцать или четырнадцать лет – никто точно не знал, – и он почти ничего не видел. Во время сна он каким-то образом умудрялся развязывать узлы, освобождая одну руку, которая тут же тянулась к промежности. Он неистово мастурбировал. Эрекция не спадала, пенис торчал этаким мясистым шипом в его штанах. Иногда он испытывал оргазм, даже не прикасаясь к себе. Он мог довести себя до кульминации одной лишь работой своего никчемного мозга.

Эймосу было интересно, о чем думает Финн. О девушках? Мальчиках? Может, просто о давлении его собственной руки на пенис? Финн издавал только гортанные стоны и мычание, так что определить было невозможно. Конечно, Эймосу это все не нравилось. Финн так яростно натягивал ремни, что его запястья были покрыты струпьями; монахини каждый день меняли его окровавленное белье. Финну следовало преподать урок…

Эймос знал каждую щель в приюте, поэтому ему не составило труда украсть булавку из швейной комнаты монахинь (впрочем, он не считал это воровством, потому что выполнял работу Господа).

В тот день во время сна детей Божьих он присел рядом с кроватью Финна.

— Прекрати ерзать, Финн, – прошептал он, наслаждаясь тем, как приказ сорвался с его языка. Его голос уже сменился на богатый тенор. – А не то…

Финн только хмыкнул и продолжил возиться с ремнями. Эрекция приподняла мягкую ткань его спального халата.

Эймос вытащил булавку из носка, где прятал ее до поры до времени, и воткнул ее сквозь халат в кожу Финна. Тот недоверчиво хмыкнул. Эймос надавил сильнее. Булавка прорвала кожу Финна, вонзившись в плоть бедра. Финн застонал. Похоже, ему это нравилось. Заинтересованный, Эймос надавил сильнее. Финн издал звук, который можно было истолковать только как стон экстаза. Он не прекращал попыток вырваться из своих оков. Как странно…

В течение следующих нескольких дней Эймос втыкал в Финна булавку во время сна. Он колол булавкой и других детей, но никто из них не мог говорить. Их реакция больше соответствовала ожиданиям Эймоса: невнятные крики боли. А вот Финну нравилось. Он любил боль. Наверное, та заставляла его чувствовать себя более живым или углубляла удовольствие, которое он испытывал. Это тоже было грехом, и Эймос принимал в нем участие… Но при этом он учился очень важным вещам.