Книга Мертвые земли Эдеса, страница 97 – Софья Шиманская

— Жизнь дороже, – отозвался Луций.

От семейства Корвинов он давно решил держаться подальше. Пусть хранят свои грязные секреты, он в них больше не полезет.

Луций смотрел на спящего Орхо, пока туман в голове не рассеялся окончательно. Размяв ноющее тело, он направился на кухню. Заспанные рабы дяди долго извинялись за то, что не могли предложить ему ничего лучше остатков вчерашнего ужина, но ему хватило и этого. Набрав на тарелку разной снеди, он уселся завтракать прямо во дворике. Раздражало все. Однообразные вопли косяков уток над головой. Показавшееся из-за горизонта переменчивое бледное солнце. Вяленый окорок с серпом застывшего жира и утопленная в едком гаруме печеная луковица. Раздражали тошнота, головная боль и ноющая от ночных судорог шея.

Раздражение дарило какую-никакую, но бодрость.

Он долго думал над печатью для пари, и ему ничего не приходило в голову. Что может помешать лошади? Что может помочь колесничему? Талант Байби был не только в том, чтобы просто сконструировать оригинальную печать, но и в том, чтобы найти новую идею. Луций долго пытался выжать из себя хоть какой-то замысел. Начертил конструкцию повозки, раздумывал над задачами возницы, но в итоге все же оставил первоначальную мысль, решив положиться на сомнительную Печать Храбрости. В конце концов, это была не последняя его сотня денариев. Уязвленная гордость обойдется еще дешевле.

Солнце стремилось к зениту, а Орхо все еще спал, спрятавшись от его навязчивых лучей на дальней стороне кровати. Меховое одеяло давно лежало на полу. Подушки хаотично разлетелись по кровати. Сам Орхо то и дело фыркал и морщился во сне. Спутанные черные волосы щекотали ему лицо. Поборов желание собрать его шевелюру хотя бы в косу, Луций оделся, подхватил со стола пергамент и ушел.

Народу на ипподроме было немного – ярмарочный день большинство горожан проводили на рынке. Да и гонка обещала быть не слишком интересной. Луций поискал глазами Байби, но тот бессовестно опаздывал.

Радуясь возможности сохранить не только сотню денариев, но и лицо, Луций все же не удержался от эксперимента. Он незаметно положил приготовленную печать на возницу одной из колесниц прямо перед стартом. Возница что-то почувствовал и дернулся, но уже в следующий момент прозвучал сигнал. Печать озарила его рябое землистое лицо дикой восторженной улыбкой. Он хлестнул коней, отправляя их в галоп.

Луций бегом бросился на трибуну.

Выбранный им возница правил колесницу уверенно и жестко. Ни разу не натянул поводья, чтобы снизить скорость. На поворотах позволял коням двигаться свободно и балансировал колесницу собственным весом, склоняясь в противоположную от ограждения сторону. Когда лошадь из биги, гнавшей следом, пробила копытом борт его колесницы, он даже не дрогнул, лишь подогрел своих скакунов ударом кнута.

Благодаря Луцию или по воле случая колесничий выиграл гонку и теперь стоял посреди ипподрома в лавровом венке с мешком монет, задиристо скалясь на выживших соперников. Рабы убирали с поля обломки колесниц, мертвых лошадей и трупы двух не таких удачливых возниц.

Байби так и не появился.

— Готовы? Давим до пыли, кто расколет стол – проиграл и платит за него сам.

Луций взглянул на соперника и демонстративно снял с пальца коготь, со звоном уронив его рядом со своей галькой, повышая ставку – если его печать выйдет чуть шире, она неизбежно испортит орудие. Флавий Кандий Солемн, который сосредоточенно пялился на камешек перед собой, насупился.