Книга Мертвые земли Эдеса, страница 78 – Софья Шиманская

Луций почувствовал себя так, словно с разбегу влетел в стену.

«…Вы, конечно, скажете, что легионам отдан урожай богатейшей Марции, но достаточно ли его для ста тысяч верных солдат Республики? Я скажу – нет…»

Луций выбивал ногтями размеренный ритм на единственном свободном участке гранитной столешницы. Стол в табуларии был в разы меньше его домашнего, и стоило неосторожно дернуть рукой, как свитки падали на пол с глухим стуком. Света из узкого окна едва хватало на то, чтобы различать собственный размашистый почерк. Впрочем, это было не так уж необходимо – Луций перечитывал собственный отчет уже в третий раз и уже запомнил его до точки.

В голове словно сидела мелкая заноза, которую он никак не мог подцепить. Какое-то слово, какое-то несоответствие.

Мысль ускользала, мстя за рассеянность.

В первый раз Луций проснулся сегодня затемно от невыносимого головокружения и невесть откуда взявшейся леденящей паники. Каждое движение отдавалось пронзительной головной болью. Дрожащим пальцем он с третьей попытки расчертил Печать Очищения. Она избавила его от беспрецедентного похмелья, и он снова провалился в сон.

Второе пробуждение было еще хуже. Оно было медленным. Щупальцы реальности вытягивали из памяти осколки вчерашнего вечера и заполняли голову ядовитым стыдом. Он урывками вспоминал, как Орхо вел его домой будто под конвоем, держал руку на спине, пресекал попытки свернуть. Как упаковал в меховое покрывало – прямо в уличной одежде. Завернул, словно гусеницу, лишая возможности двигаться. Ушел.

Стыд сковал виски раскаленным венком. Бранных слов двух языков, которые Луций знал, не хватало, чтобы обругать себя в должной мере. Отчаяние расползалось как гангрена. Воспоминания о собственных словах всплывали перед глазами и заставляли Луция жмуриться до боли в глазах. Во что он превратился? Что за истерику он вчера устроил? Надо же было так опростоволоситься. Он напряженно вслушивался в тишину спальни. Конечно, Орхо ушел. Луций бы тоже бежал от себя, как от пожара.

Шорох и металлический звон заставил его распахнуть глаза. Орхо принес таз с водой и сразу ушел в сторону поместья. Остался, значит.

Луций не смог понять, лучше ему стало от этого факта или хуже. Но он придал ему сил, чтобы наконец подняться. Луций окунулся головой в ледяную воду и, даже не вытираясь, сгреб со стола кипу документов, которые давно его ждали. Час мучительного стыда лучше всего подходил для того, чтобы ими заняться. Он сбежал. Снова. Как мальчишка, через дыру в заборе.

Сырой цепкий ветер хлестнул по мокрым щекам отрезвляющей пощечиной. Тусклый намек на рассвет где-то за пеленой облаков окрашивал еще темное с ночи небо бурым. Луций двинулся к табуларию окружным путем. Лавировал в потоке серых фигур – рабы спешили на рынки, чтобы закупить для хозяев свежий завтрак, и настороженно косились на вставшего ни свет ни заря патриция, который выглядел на хмурых улицах белой и очень помятой вороной.

В термополии у ворот Патрицианских кварталов Луций купил огромную хрустящую лепешку с изюмом, политую сливочным маслом, и кувшин горячего медового молока с пряностями. От их запаха желудок требовательно сжимался и урчал. Молоко было густым и сладким. Оно пахло кардамоном, анисом и насыщенным горьковатым горным медом. Пряное послевкусие обволакивало горло и согревало, но не как вино, жгучим штормовым валом, а ласково и деликатно. Доев лепешку и облизнув пальцы, он почувствовал, что мирская пища наконец вернула ему ощущение собственного тела. Разуму легче не стало. От позора не существовало ни заклинаний, ни снадобий.