Книга Кровь Тала, страница 226 – Софья Шиманская

Луций резко развернулся, перехватил его ладонь и заломил запястье.

— У тебя была уйма времени, чтобы поговорить со мной, но ты так старательно избегал этого, что я решил тебе помочь, – процедил он и отбросил его руку. На запястье остались темные следы. – Не благодари.

— Эдера…

— Не называй меня так! – рявкнул Луций.

Голова закружилась. Тело отозвалось грохочущим пульсом. В пальцах, в глазах, в каждом дюйме кожи – словно весь он стал одним заходящимся в барабанной дроби сердцем. Лицо Орхо перед ним дрогнуло, но не расплылось: наоборот, стало слишком четким. Настолько, что Луций хорошо видел дергающуюся на виске жилку и то, как он мерно дышит, приоткрыв рот. Стискивает зубы. Вскидывает голову. Обжигает Луция тяжелым взглядом – тем, от которого у человека затряслись бы поджилки.

— Я буду называть тебя так, как сочту нужным.

— Значит, ты больше никак меня не назовешь, – прорычал Луций, – не забывайся, хан. Я тебе не челядь и не сокол. Я равен тебе. Со мной ты будешь говорить так, как я позволю, и тогда, когда я позволю.

Пламя вспыхнуло между ними – почти прозрачное и одновременно ослепительно яркое – и тут же осело, наткнувшись на леденящую стену Пятого. Воздух надломился с жалобным свистом. Орхо побелел. Растерянность в зеленых глазах потушила жестокость, мелькнувший страх сбил ярость.

Он шагнул ближе.

— Сядь, – произнес он. И, прежде чем Луций успел что-то ответить, добавил: – Пожалуйста.

Луций не двинулся с места. Орхо медленно, тяжело дышал, будто хотел загнать воздух в грудь силой. Только сейчас Луций заметил: на Орхо не было даже кафтана. Голый торс, волосы спутаны, в прядях белел пепел. Светлые шрамы на потускневшей от пыли коже слабо бликовали в свете вспыхивающих рядом искр. Вокруг него зыбким маревом дрожал жар. Тень звенела от напряжения.

Луций сжал пальцы, грубо оплетая Орхо прохладой.

— Хочешь говорить – говори, – произнес он сквозь зубы.

— Я убил своего отца.

— Что?

Орхо шагнул к столу и сел возле него, скрестив ноги.

— Я сам убил своего отца, – повторил он, – Луций Эдера заставил меня это сделать.

— Я говорил тебе, что не помню Старый Тал, но я соврал. Я помню его отлично. Я вообще помню детство отчетливо, до мелочей. Может, это потому, что потом, под ковылем, помнить было особо нечего – вот раннее детство и не забылось.

Наша ставка лежала в глубокой морской бухте, которую с трех сторон обступал густой еловый лес. Красивое место. Если забраться на гору неподалеку и посмотреть на город с высоты, то он покажется тайной сокровищницей древних великанов. Старый Тал блестел полированным гранитом и драгоценными камнями, которыми разве что отхожие места не украшали. Ставка кагана, в конце концов.

Как ты знаешь, Тал располагался на севере, но там было тепло. Город грело течение, и мерзли мы редко. Земля тоже была теплой – из-за термальных источников. Идеальное место, чтобы провести детство. Растешь, как сорная трава, носишься по мшистым камням, сломаешь ногу – твоя беда, и ничья больше. Я был сам по себе: дрался, хулиганил по мелочи, ходил хвостом за Тенхо и играл с ним.

Луций поднял взгляд на Орхо.

— Я думал, ты ненавидишь брата.

— Я был ребенком, – он дернул плечом. – Тенхо был моим кумиром. Единственным, у кого находилось на меня время. Двор Кагана был закрытым. Там жила только наша семья и семьи соколов отца. И слуги, разумеется. Но челяди было запрещено даже обращаться к высоким нойонам. Словом, скука. А выйти за пределы двора я мог только с братом. Вот и лип к нему.