Книга Почтальон Неруды, страница 17 – Антонио Скармета

Той бессонной ночью Марио развлекал себя как мог: считал звезды, грыз ногти, распивал терпкое красное вино и растирал щеки.

Когда на следующий день перед доном Косме предстало то, что осталось от Марио, он сжалился над ним и, прежде чем вручить ему корреспонденцию для Неруды, предложил единственную утешительную истину, которую сумел породить его разум:

— Это сейчас от Беатрис глаз не оторвать. Лет через пятьдесят она станет обычной старухой. Может, хоть это тебя успокоит.

И вручил ему мешок с почтой. Когда перетягивавшая его резинка ослабла, глаз Марио привлекло одно письмо; он схватил его и был таков, снова забыв на стойке остальные.

Неруда сидел на террасе за сытным завтраком; в воздухе носились чайки, ошеломленные яркими отблесками солнца на водной глади.

— Дон Пабло, – словно бы доносившимся из потустороннего мира голосом окликнул его Марио. – Я принес вам письмо.

Неруда сделал глоток кофе, смакуя насыщенный вкус, и пожал плечами.

— Неудивительно, ты же почтальон.

— Как друг, товарищ и сосед, я прошу вас вскрыть и прочесть мне его.

— Прочесть тебе? Мое письмо?

— Да, потому что оно от матери Беатрис.

И протянул ему конверт, словно то был остро наточенный кинжал.

— Мать Беатрис пишет ко мне? Что-то здесь нечисто. Сдается мне, здесь кошка, так сказать, зарыта. Кстати, о кошках. Вспоминается мне моя «Ода кошке^[9]». Я все еще склоняюсь к мысли, что там сокрыто три образа. Кошка – как игрушечно-салонная тигрица, как секретная полиция жилищ и как султанша в небе крыш.

— Дон Пабло, мне сейчас не до метафор. Прочитайте, пожалуйста, письмо.

Неруда разрезал конверт ножиком для масла с такой преднамеренной неумелостью, что на это у него ушло больше минуты. «Правы те, кто говорит, что месть – прерогатива богов», – подумал он, разглядывая штемпель на лицевой стороне конверта; он всматривался в каждый завиток бороды увенчавшего его героя, делая вид, будто расшифровывает непостижимую марку почтового отделения Сан-Антонио, и убирая крошку хрустящего хлеба, прилипшую к имени отправителя. Ни один мастер детективов не заинтриговал бы Марио сильнее. Тот, за неимением ногтей, принялся кусать себе пальцы.

Неруда стал читать письмо вслух с той же выразительностью, с какой декламировал свои стихи:

— «Уважаемый дон Пабло. Пишет вам Роса, вдова Гонсалес, новая владелица закусочной в бухте, почитательница вашей поэзии и сторонница христианско-демократических взглядов. Хотя я бы не голосовала за вас – и не отдам свой голос за Альенде, – я обращаюсь к вам как мать, как гражданка Чили и как соседка по Исла-Негра и прошу у вас скорой встречи…».

После чего Неруда – скорее, от крайнего изумления, нежели от злорадства – дочитал письмо молча. От внезапной серьезности его лица у Марио закровоточил отодранный заусенец на мизинце. Неруда сложил письмо и, пронзив Марио взглядом, закончил по памяти:

«…о развратителе малолетних, Марио Хименесе. На этом кончаю. С уважением к вам, Роса, вдова Гонсалес».

Он решительно поднялся.

— Товарищ Марио Хименес, в эту воду я не полезу.

Марио проследовал за ним до самого зала, до отказа забитого морскими раковинами, книгами и гальюнными фигурами.

— Не оставляйте меня, дон Пабло. Поговорите с сеньорой, скажите ей, чтоб она с ума не сходила.

— Друг мой, я всего лишь поэт. Я не владею тонким искусством укрощения тещ.