Книга Почтальон Неруды, страница 16 – Антонио Скармета

Целую неделю метафоры стояли у Марио поперек горла. Беатрис же либо сидела взаперти в своей комнате, либо выходила в магазин, либо прогуливалась до скалистого пляжа в сопровождении намертво вцепившейся ей в руку матери. Он следовал за ними на большом расстоянии, прячась за дюнами, уверенный, что его присутствие отзывалось сеньоре камнем в затылок. Всякий раз, когда Беатрис оглядывалась, она разворачивала ее, резко дергая за уши, что, хоть и совершалось для ее же блага, менее болезненным от этого не становилось.

По вечерам Марио слушал доносившуюся из закусочной безутешную «Свечу», в надежде, что каким-нибудь чудом Беатрис окажется рядом, в этой мини-юбке, которую он кончиком языка так и поднял бы до самых высот. Со свойственным юности мистицизмом он решил не прибегать ни к какому искусству ручной работы для разрядки неизменно нараставшего возбуждения, которое прятал под сборниками Неруды днем и из-за которого пытал себя воздержанием ночью. С заслуживающей снисхождения романтичностью он воображал, что каждая метафора, каждый вздох, каждое предвкушаемое прикосновение ее языка к его мочкам, между его ног – это космическая сила, напитывающая его семя. Гектолитрами этой жидкости он вознесет Беатрис Гонсалес на седьмое небо, когда Господь решит доказать свое существование, вверив ее его объятиям, пусть даже через инфаркт матери или похищение.

В воскресенье той же недели красный автобус, что двумя месяцами ранее увез Неруду из его убежища в Исла-Негра, доставил его обратно. Только теперь он был обклеен плакатами, где изображался человек с лицом строгого отца и выпяченной, как у голубя, грудью. Под каждым плакатом значилось имя: Сальвадор Альенде.

За автобусом ринулись рыбаки, и примкнувший к ним Марио удостоверился в своих скудных легкоатлетических способностях. Уже в воротах собственного дома Неруда, с пончо через плечо и в классическом кепи, произнес короткую речь, показавшуюся Марио бесконечной:

— Моя кандидатура разожгла огонь надежды, – начал поэт, вдыхая аромат океана, который также был ему домом. – Не было места, куда бы меня ни звали. Я был растроган приемом, который мне оказывали тысячи и тысячи простых людей – мужчин и женщин. Меня обнимали и целовали со слезами на глазах. С ними я говорил, им читал стихи, и они слушали меня, стоя в размякшей глине, под проливным дождем, под студеным, пронизывающим ветром Антарктики. Я был полон воодушевления. Каждый раз сходилось все больше народа, все больше женщин.

Рыбаки засмеялись.

— Меня все чаще пугала и завораживала мысль о том, что будет, если я вдруг стану президентом республики. В один из счастливых дней пришла весть. – Неруда указал на портреты на автобусе. – Кандидатом от всего Народного единства станет Сальвадор Альенде. С одобрения моей партии я тотчас снял свою кандидатуру. Это произошло на митинге, где собралась огромная ликующая толпа^[8].

Публика зааплодировала с силой, в разы превышавшей число собравшихся, и, когда Неруда сошел со ступени, сгорая от нетерпения вновь увидеть свой стол, морские раковины, недописанные стихи и гальюнные фигуры, его словно громом сразили два слова, мольбой прозвучавшие из уст Марио:

— Дон Пабло…

Одним движением, достойным тореадора, тот уклонился:

— Завтра, – сказал он ему, – завтра.