Книга Почтальон Неруды, страница 14 – Антонио Скармета

— Он почтальон.

— Почтальон?

— Разве вы сумку его не видели?

— Конечно, видела. А еще я видела, для чего она ему. Он в ней бутылки прячет.

— Потому что уже разнес почту.

— И кому он носит письма?

— Дону Пабло.

— Неруде?

— Они друзья.

— Это он тебе сказал?

— Я видела их вместе. Они как-то беседовали в закусочной.

— И о чем они беседовали?

— О политике.

— Он еще и коммунист!

— Мама, Неруда будет президентом Чили.

— Если будете путать поэзию с политикой, милочка, то скоро станете матерью-одиночкой. Что он тебе говорил?

Ответ у Беатрис был готов, однако она дала ему доспеть на теплых губах.

— Метафоры.

Сеньора вцепилась в спинку грубой бронзовой койки, словно желая ее расплавить.

— Мама, что с вами? О чем вы задумались?

Сеньора подошла к Беатрис, упала на кровать и слабым голосом произнесла:

— Я никогда не слышала от тебя таких длинных слов. Что еще за «метафоры» он тебе говорил?

— Он говорил… Он сказал, что улыбка у меня на лице простирается шире взмаха бабочки.

— Что еще?

— Когда он это сказал, я засмеялась.

— А дальше что?

— Дальше он говорил про мой смех. Сказал, что смех мой, как роза, как точеное копье, как бурный поток. Сказал, что смех мой, как звонкий всплеск серебра.

Сеньора облизнула дрожащие губы.

— А ты что сделала?

— Я молча стояла.

— А он?

— Что еще он мне сказал?

— Нет, милочка. Что он сделал? У этого твоего почтальона есть не только рот, но и руки.

— Он ни разу ко мне не прикоснулся. Он сказал, что находиться возле чистой девушки так же отрадно, как возле белого океана.

— А ты?

— А я молча задумалась.

— А он?

— Он сказал, что любит, когда я молчу, словно я отлучилась^[5].

— А ты?

— Я взглянула на него.

— А он?

— Он тоже взглянул на меня. А потом перевел взгляд на волосы и долго их рассматривал, не произнося ни слова, точно размышляя над чем-то. А потом сказал: «Где время взять, чтоб волосы твои отпраздновать, пересчитать, прославить?..^[6]».

Сеньора Гонсалес поднялась и скрестила перед собой руки, словно лезвия гильотины.

— Хватит, голубушка, ни слова больше. Мы столкнулись с очень опасным случаем. Все мужчины, что сначала трогают словами, заходят потом слишком далеко руками.

— Что плохого в словах? – воскликнула Беатрис, сжимая подушку.

— Нет худшего дурмана, чем слова. От них даже обычная деревенская официантка может почувствовать себя венецианской принцессой. А потом, когда их действие проходит и пелена спадает с глаз, понимаешь, что слова – все равно что пустой чек. Пусть лучше тебя ущипнет какой-нибудь пьяница в баре, чем рассказывают, что твоя улыбка летает выше бабочки!

— Шире взмаха бабочки, мама! – возразила Беатрис.

— Выше, шире – неважно! А знаешь, почему? Потому что за этими словами нет ничего. Они как бенгальские огни, что сгорают на ветру.

— Но слова, которые говорил мне Марио, не сгорели. Я помню их наизусть.

— Это мы уже поняли. Завтра же собираешь вещи и на несколько дней уезжаешь к тете в Сантьяго.

— Никуда я не поеду.

— А тебя не спрашивают. Тут дело серьезное.

— Подумаешь, со мной юноша заговорил, всего-то! Такое со всеми девушками случается!

Сеньора завязала шаль узлом.

— Во-первых, тут и глухой бы догадался, что стихи эти принадлежат не ему, а Неруде.

Беатрис выгнула шею и уставилась в стену, точно на горизонт.