Книга Не твоя проводница. Развод в поезде, страница 22 – Саманта Джонс

— Почему вы расстались? — спросила я, хотя понимала, что лезу туда, куда меня не звали.

Алексей помолчал. Долго. Так долго, что я уже пожалела о вопросе и хотела сказать: «Не надо, не отвечай». Но он ответил.

— Я работал, — сказал он просто. — Всё время работал. Рейс за рейсом, смена за сменой. Я думал, что обеспечиваю семью, что это правильно, что так нужно. А Ирина думала, что я сбегаю от них. От неё, от детей, от проблем. Она говорила: «Ты с поездом живешь, а не с нами». Я отмахивался, думал — перебесится, поймёт. А она взяла и подала на развод. Не изменяла, не скандалила. Просто сказала: «Я устала быть одна в браке». И ушла.

Он замолчал, и в этом молчании я услышала столько боли, что у меня перехватило дыхание. Я знала эту боль. Я сама её чувствовала, когда стояла под дверью спальни. Но его боль была другой — она была одиночеством вдвоём. Тем самым, которое не замечаешь, пока не станет слишком поздно.

— Ты её до сих пор любишь? — спросила я, и голос мой прозвучал глухо.

— Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, нет. Но детей люблю. Очень. И каждый раз, когда уезжаю от них, чувствую себя предателем. Потому что я выбрал работу. Я выбрал поезд. А они остались без отца. Не совсем без, конечно, но… раз в месяц — это не каждый день. Это не провожать в школу, не проверять уроки, не лечить простуду. Это быть гостем в собственной семье.

Я смотрела на него, и передо мной был уже не начальник поезда, не уверенный в себе мужчина, который умел держать удар. Передо мной был человек. Со своим прошлым, со своими ошибками, со своей болью. Такой же уязвимый, как я. Такой же потерянный.

— Ты боишься, — сказала я, и это было не вопросом, а утверждением.

— Боюсь, — согласился он. — Боюсь повторить ту же историю. Боюсь, что опять работа станет важнее всего. Боюсь, что не смогу дать человеку то, что ему нужно. Боюсь, что я… сломанный.

Последние слова он произнёс почти шёпотом, и в этом шёпоте было столько отчаяния, что я не выдержала. Я протянула руку и накрыла его ладонь своей. Она была тёплой, шершавой, с мозолями на пальцах — руки человека, который не только отдаёт приказы, но и работает сам.

— Ты не сломанный, — сказала я. — Ты просто… живой. Как и все мы. Как я. У меня тоже есть страхи. Я боюсь снова поверить и снова обжечься. Я боюсь, что после Павла я разучилась любить. Что во мне что-то сломалось и уже не починится.

— И что? — он повернул ладонь и сжал мои пальцы. — Что мы делаем с этими страхами?

— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, пытаемся жить дальше. Несмотря на них.

Он посмотрел на меня долгим, внимательным взглядом. В жёлтом свете светильника его глаза казались золотистыми, почти прозрачными. И в них не было той привычной брони. Было только то, что он прятал ото всех — от бывшей жены, от детей, от коллег. Только то, что доверил мне.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал он. — Я не ищу женщину, которая заменит мне мать для детей. Не ищу ту, кто будет ждать меня с рейсов и готовить ужин. Я ищу…настоящую. Со всеми страхами, со всей болью. Потому что я тоже настоящий. И я устал притворяться.

У меня защипало в глазах. Я не плакала — я разучилась плакать.

Алексей отпустил мою руку, встал, сел рядом — теперь на моём сиденье, вплотную. Обнял меня за плечи, прижал к себе. Я уткнулась носом в его свитер — мягкий, шерстяной, пахнущий табаком и чем-то ещё, чем пахнет дом. Хороший запах. Настоящий.