Книга Не твоя проводница. Развод в поезде, страница 20 – Саманта Джонс

— Паш, — сказала я, спускаясь на перрон. Теперь мы стояли лицом к лицу, и я смотрела ему прямо в глаза. — Ты не по мне скучаешь. Ты скучаешь по тому, как тебе было хорошо. По тому, что кто-то ждал тебя. Но это не я. Это была моя роль. А меня саму ты никогда не видел.

— Что ты несёшь? — он нахмурился, пытаясь сфокусировать взгляд. — Я люблю тебя. Я всегда любил.

— Любил? — переспросила я, и в голосе моём прозвучала горечь, которую я не хотела показывать. — А когда ты был с ней в нашей постели, ты тоже любил? Или в тот момент любовь куда-то исчезла?

Он отшатнулся, как от пощёчины.

— Лена, прости, — прошептал он. — Это была ошибка. Глупая, дурацкая ошибка. Я дурак, я идиот, я…

— Ты пьян, — перебила я. — Утром ты проснёшься, у тебя будет болеть голова, и ты, может быть, даже не вспомнишь этот разговор. Или вспомнишь и сделаешь вид, что не помнишь. Так что не надо, Павел. Не надо клясться и обещать. Всё уже сказано.

Я развернулась, чтобы уйти, но он схватил меня за руку. Сильно, до боли. Я почувствовала, как его пальцы впиваются в моё предплечье, и на секунду мне стало страшно. Не за себя — за него. За то, что он переступит черту, которую уже давно не видел.

— Отпусти, — сказала я тихо, почти шёпотом.

— Не отпущу, — он потянул меня к себе, и я почувствовала запах перегара, такой резкий, что затошнило.

— Отпусти, Павел, — повторила я, и в голосе моём прозвучала сталь. — Сейчас же.

Он не слушал. Он смотрел на меня мутными глазами и, кажется, вообще не понимал, что происходит. И это было страшнее всего.

— Павел, ты делаешь мне больно, — сказала я, и это была чистая правда.

Он посмотрел на свою руку, как будто впервые её увидел, и медленно разжал пальцы. На моём запястье остались красные пятна, отпечатки его страха и отчаяния.

— Прости, — пробормотал он, отступая на шаг. — Я не хотел.

— Не важно, — я потерла запястье, чувствуя, как уходит боль. — Важно то, что ты сделал. И то, что ты делаешь сейчас. Ты не скучаешь по мне, Павел. Ты скучаешь по удобству. А я не хочу быть удобной. Не для тебя.

Я смотрела на Павла. На его мятую рубашку, на небритое лицо, на глаза — мутные, безнадёжные. В нём не было ничего от того мужчины, за которого я выходила замуж. Того, кто умел шутить так, что я смеялась до слёз. Того, кто мог простоять на морозе два часа, чтобы встретить меня с рейса. Того, кто обещал любить вечно.

Вместо него передо мной стоял чужой человек. — Паша, — сказала я мягче. — Поезжай домой. Протрезвей. Подумай. А сейчас ты только делаешь хуже. И себе, и мне.

— Ты не вернёшься? — спросил он тихо, почти шёпотом.

— Нет, Паша, — ответила я. — Не вернусь.

Он постоял ещё минуту, глядя на меня так, как будто пытался запомнить. Потом развернулся и пошёл прочь. Шатаясь, спотыкаясь, но уже не оглядываясь. Я смотрела ему вслед, и в груди у меня было пусто. Не больно, не горько. Пусто. Как в вагоне, из которого только что вышли все пассажиры.

Пустота после разговора с Павлом, оставалась тяжелой ношей в груди. Павел и Лена — раньше это было звучное сочетание, которое я произносила в уме без усилия. Сейчас слово «мы» разлетелось на осколки, и я шагала по острым граням. Я не устраивала сцен, не кричала и не умоляла. Я посмотрела на них, увидела в глазах Павла попытку объяснить, в ее глазах — смущение и вину, и только я сама удивилась своей бесстрастности. Мы развелись ровно через месяц после того вечера. Бумаги, вещи, делёж. Развод стал коротким и бесцветным — без громких обвинений, с практическими вопросами о дележе жилья и вещах, с тем странным облегчением, которое приходит, когда тяжесть наконец снята с плеч. На бумаге я перестала быть женой Павла, но на маршруте, в вагоне, я продолжала быть проводницей. Когда поезд уходит, все личные катастрофы сортируются по перронам и остаются позади, пока рельсы не приведут меня в новое место.