Книга Жвачка 2, страница 94 – Э. Мадес

Больше ничего выудить не удается — в столовую входит Матвей.

В одной руке он держит Эмми, в другой — плотную скрутку бумаг.

Я опираюсь бедрами на край стола, в упор разглядывая Аристова. Ингрид еще что-то говорит, стоя совсем рядом, но я её не слышу. Мой взгляд прикован к её ладони.

К тому, как спокойно она лежит на поверхности, где совсем недавно…

Сжимаю зубы до скрипа.

Интересно, она чувствует хоть что-то? Какое-то эхо? Или для неё это просто мебель, кусок дерева и пара гаек?

В голове слишком громко стучит пульс: сколько недель назад на этом самом месте Матвей сдирал с меня одежду, а я плавилась под его ладонями? Если бы не Лиам, мы бы дошли до конца прямо здесь. Страсть тогда была такой концентрированной, что её можно было пить, взахлеб.

Матвей отвечает мне тем же — тяжелым, сканирующим взглядом, от которого под кожей начинают бегать искры. Поздно вспоминаю, почему все это время старательна избегала прямого зрительного контакта с ним. По тому, как темнеют его зрачки, понимаю — он помнит. Он думает о том же самом.

— Чито это? — Ингрид тянется к бумагам в его руках, пытаясь разбить тишину. — Это рисунки? Можно посмотреть?

Матвей едва заметно качает головой, опуская дочь на пол. Сверток подчеркнуто резко сует в задний карман джинсов, подальше от её любопытных пальцев.

— Поехали? — бросает команду «Грите», не глядя на неё. — У ребят ранний вылет, Мирославе пора укладывать малышку.

«Мирослава».

Снова полное имя. Стена льда в километр высотой. В ту ночь, когда он ушел от меня босиком, не было столько холода — я снова была его Мирой.

Когда он называл меня прежним «Бу», дыхание перехватывало. А потом я его остановила… пресекла нашу очередную ошибку.

И, кажется, тот раз действительно был последним.

Теперь окончательно — Мирослава.

Когда за ними закрылась дверь, я почувствовала себя обескровленной. Но вида не подала: до последнего «хорошая и послушная» девочка.

Искупала дочь, подготовила ко сну. Эмми заснула подозрительно быстро, не дослушав короткую сказку про «Русалочку».

Не знаю, как долго сижу на краю её кровати, не в силах отстраниться. Нужно проверить документы и еще раз переговорить с Ли. Но вместо этого безостановочно вдыхаю любимый запах, в котором сегодня отчетливо проступили горьковатые нотки цитруса, смаргиваю подступившую влагу и осторожно целую спящую макушку. Перед глазами стоит сцена в гостиной, в ушах — её звонкое, на всю комнату: «папуля».

— Ну и устроила ты сегодня диверсию, мармеладка… — шепчу я, припоминая бледное лицо Шона.

Прижимаюсь губами к её лобику и замираю. Сердце делает кульбит, падая в желудок. Кожа слишком горячая. Обжигающая.

Эмми горит.

Я ошиблась, настоящая диверсия случается глубокой ночью — цифры на градуснике ползут к отметке тридцать девять и пять.

Выжигающая лихорадка.

Приложив не мало усилий на уговоры, отправляю переживательного Ли в командировку. В эту секунду я не вспоминаю ни про собственную работу, ни про отчетные выступления, от которых зависят зачисления и переводы моих девочек. Ни тем более о сорванных «мини-каникулах» и обещаниях, данных Шону.

Когда врачи сообщили мне о беременности, я дала себе слово ставить растущую внутри меня жизнь превыше всего. И сейчас, спустя годы, этот обет — единственное, что имеет вес.