Книга Его зовут Тед, страница 106 – Андрей Залевский

В психиатрии этот феномен известен как гибристофилия — патологическое, иррациональное влечение к лицам, совершившим жестокие, пугающие преступления. Это психологическая аномалия, корни которой лежат в глубоких защитных механизмах человеческого сознания.

Эти молодые женщины, приходящие в суд, отказывались верить в виновность Банди. Их мозг не мог примирить облик обаятельного мужчины в галстуке-бабочке с образом некрофила и садиста. Для них он был несправедливо гонимым героем, романтическим изгоем, борющимся с бездушной Системой.

Они верили в иллюзию, известную как «комплекс спасительницы»: подсознательное убеждение в том, что именно их любовь, их понимание способны растопить лед в душе этого «непонятого» человека. Кроме того, присутствие в зале суда давало им мощнейший адреналиновый всплеск — они находились в непосредственной близости от смертельного хищника, но при этом были абсолютно защищены вооруженными приставами и толстым слоем полицейских протоколов. Это была безопасная игра со смертью.

Банди, как виртуозный манипулятор, мгновенно оценил обстановку. Он питался их вниманием. Прямо во время заседаний, в перерывах между перекрестными допросами и протестами, он оборачивался к публике. Он ловил взгляды своих «поклонниц» — или, как их цинично называли журналисты, «группиз» (groupies). Он одаривал их своими фирменными улыбками, подмигивал им, принимал расслабленные, уверенные позы.

В ответ девушки смущенно хихикали, передавали ему записки через адвокатов и обменивались восхищенными комментариями.

Зал суда превратился в сюрреалистичную, гротескную фан-зону. За спиной судьи висели весы правосудия, на столе прокурора лежали фотографии размозженных черепов, а в нескольких метрах от них молодые женщины флиртовали с человеком, который с удовольствием отнял бы их жизни, встреть он их на темной парковке, а не в освещенном софитами зале.

Для детективов, которые годами собирали по крупицам этот пазл, видеть этот массовый психоз было настоящей пыткой. Они понимали то, чего не понимали эти влюбленные школьницы: Банди не видел в них спасительниц. Он видел в них еду. Он смотрел на их длинные волосы с пробором посередине и испытывал лишь холодный, расчетливый голод, который пока не мог утолить из-за наручников, ожидающих его в камере.

Но общество, прикованное к телеэкранам, с жадностью поглощало этот театр абсурда. Рейтинги трансляций зашкаливали. Тед Банди стал медийным наркотиком для Америки конца семидесятых.

Конец иллюзий

Театр одного актера может длиться ровно до тех пор, пока зрители верят в предлагаемые обстоятельства. Банди успешно жонглировал юридическими терминами, путал свидетелей и очаровывал публику. Он был уверен, что зародил в умах присяжных «разумное сомнение». Если все доказательства косвенные, если никто не видел момента удара, то его блестящий фасад должен был перевесить сухие полицейские протоколы.

Он был настолько высокомерен, что перестал замечать, как петля затягивается. Он не обратил внимания на то, что главный прокурор Ларри Симпсон, в отличие от него, не играл на публику. Симпсон методично, кирпичик за кирпичиком, выстраивал фундамент обвинения, которое не зависело ни от обаяния, ни от ораторского искусства.

Симпсон понимал: чтобы разрушить этот спектакль, нужно убрать из уравнения психологию и оставить только чистую, бесстрастную математику биологии.