Книга Храмы веселья, страница 45 – Кейт Аткинсон

Она не хотела быть ни скупой, ни расточительной, но ей хотелось заставить деньги работать. Реинвестировать во что-то надежное или, может, в производство, только чего-нибудь другого, не проволоки. Или открыть магазинчик. В Лондоне она проходила мимо нескольких заведений, принадлежащих женщинам. Шляпный салон «У Одри», ателье мод «У Барбары», цветочный «У Джин». Можно открыть «У Гвендолен», подумала она, в Йорке или Харрогите; впрочем, она, хоть убей, не могла придумать, чем бы хотела торговать. Одно можно сказать точно – ее заведение не будет унылым. Время уныния прошло.

* * *

Гвендолен вышла из «Либерти» и влилась в толпу, снующую между магазинами. В отделе дамской моды она обзавелась прекрасным новым гардеробом, но пока еще была одета в прежний костюм библиотекарши: твид и шерсть. В магазине обещали упаковать ее покупки и доставить в «Уоррендер» сегодня же, так что Гвендолен осталась свободной и могла гулять по Риджент-стрит без обременения, не считая сумочки. Сумочка тоже была старая – потертая, изношенная.

Гвендолен пропустила ланч в «Уоррендере» – небольшая потеря, так как в этот прием пищи постоялиц кормили сэндвичами. Бедствующие набрасывались на них, как волки, стараясь ухватить лучшие – с яйцом и кресс-салатом, с вареной ветчиной – и оставить бутерброды с рыбной пастой в качестве утешительного приза для опоздавших.

Двинувшись дальше по Риджент-стрит, Гвендолен миновала мужчину, играющего на корнете, – уличного музыканта – на тротуаре перед магазином «Хэмли». Глаза музыканта закрывали непроницаемые темные очки, а к футляру от инструмента была прислонена картонка с безыскусной надписью: «Ослеп на войне». Не дилетант – на самом деле он играл неожиданно хорошо, на профессиональном уровне. В футляре, перевернутом перед ним в качестве чаши для подаяний, лежала лишь горстка полупенсовиков.

Гвендолен замедлила шаг, а потом окончательно остановилась, чтобы лучше слышать. Корнетист играл «Дуй, ветер южный»^[39], очень красиво. Гвендолен, пожалуй, не слыхала мелодии печальней – разве что «Вечерняя зоря», но та по самой своей природе была воплощением скорби и меланхолии^[40].

Мелодия мало помогала музыканту, никто не бросал ему монет, и он сменил тактику, перейдя к англиканским гимнам. «Друг мой лучший, Иисусе». Этот гимн тоже звучал невероятно скорбно. Гвендолен раньше не думала, что корнет может быть таким жалобным. Она подумала, не попросить ли музыканта сыграть «Я хочу счастья», – бедняга заработает чуть побольше.

Друг мой лучший, Иисусе. (Правда ли это? – задумалась Гвендолен. Если она когда-то и верила, то сейчас определенно утратила веру.) На мелодию этого гимна солдаты пели свои собственные тексты, и его можно было услышать повсюду. «Вот бы кончилась войнушка». Однажды Гвендолен слышала, как эту песню исполняла воодушевленным хором разношерстная группа раненых – ходячих и на носилках, – эвакуируемых домой на санитарном поезде, который она сопровождала в Булонь.

В этом варианте были слова, которых не услышишь в смешанной компании, – не только «чертов», но и «жопа», и «трахнуть», – и, заметив Гвендолен, все солдаты смущенно заухмылялись и виновато, скомканно отсалютовали, бормоча один за другим, как на перекличке в строю: «Простите, сестра… Простите, сестра… Простите, сестра». Как будто после – к тому времени – многих лет на фронте ее все еще могли шокировать слова. (Она не была медсестрой, но для солдат они все были сестрами.) Кое-кого из них, лежачих, ей довелось мыть в постели: можно было бы подумать, что это смутит их сильнее, чем сказанная в присутствии женщины «жопа» или «говно». Или, уж если на то пошло, «гребаный» – слово, с которым она, конечно, не была знакома до Франции, а вот там уже слышала много раз. Пациенты in extremis^[41] склонны к непристойностям, а умирающие не всегда так чинны, как людям хочется думать.