Книга Храмы веселья, страница 187 – Кейт Аткинсон

— Надеюсь, вам уже лучше?

— Самую малость, – без прикрас ответила она. Сделала долгий, медленный вдох и добавила: – Мне открылось многое. И теперь я хочу открыть это вам.

«О господи, – подумал он. – Мало того что Кокер, так еще с религиозной манией. Сейчас начнет проповедовать».

Она действительно собралась исповедоваться, но не так, как он опасался.

— Я должна рассказать вам об инспекторе Артуре Мэддоксе, – сказала она.

— Продолжайте, мисс Кокер, – тихо произнес он, боясь ее спугнуть. Пес был менее скрытен – он вилял хвостом, жадно ожидая историю, которую собирались поведать бледные губы Эдит.

* * *

— Мэддокс был моим любовником, – сказала она.

Фробишер захлопал глазами, пораженный ее откровенностью. Он не ожидал откровений о тайном возлюбленном. Он ожидал гроссбухов, документов, счетов, разнообразных методов, которыми Мэддокс снимал сливки с крышуемых клубов и компаний. Инспектор не сомневался, что Мэддокс также закрывал глаза на торговлю наркотиками и мелкое воровство. Однако оказалось, что его продажность намного хуже, намного ужаснее, чем Фробишер когда-либо подозревал. (Каким же наивным дураком он был.) Когда Эдит только начала рассказ – тихо, едва громче шепота, – Фробишер ощутил холодное недоверие к ее словам. Чего и ждать от брошенной женщины, отвергнутой возлюбленной, жаждущей мести. Но чем больше она говорила – все так же ровно, решительно, – тем сильней он понимал сердцем, что она говорит правду.

Она соткала для него гобелен, где все нити складывались в узор, который, как внезапно понял инспектор, существовал все это время, существовал уже много месяцев назад, когда сам он еще был в Скотленд-Ярде, задолго до его прихода на Боу-стрит. Но он не смог разглядеть этого узора – ему застила глаза одержимость семьей Кокеров. Не клубы пожирали девушек, а Мэддокс и его приспешник, сержант Оукс.

— Оукс? – Вероломство Оукса разочаровало Фробишера больше, чем предательство Мэддокса. Он доверял Оуксу. Считал его «надежным человеком».

Мэддокс оказался лесничим, переметнувшимся на сторону браконьеров. Он забирал девушек, «которых наверняка никто не хватится», сказала Эдит Кокер. «Спрос и предложение, старший инспектор, древнейшая профессия». Девушки, сбежавшие из дома, девушки-сироты из приютов, девушки с улицы, девушки из танцевальных школ, девушки, привлеченные обещаниями чистой постели и сытной еды или перемены в судьбе. Иногда Оукс отвозил девушек в машине Мэддокса в другие части города, побогаче, сказала Эдит.

— И потом привозил домой? – спросил Фробишер. Его медленно охватывал ужас.

— Не всегда.

— И вы знали? – Она знала, что мужчина, с которым она делит постель, торгует живым товаром по всему Лондону? Была причастна к этим гнусным делишкам?

— Я не знала. – Она тщательно выбирала слова. – Но, наверное, никогда и не спрашивала. Mea culpa, господин старший инспектор, я была дурой. Грех бездействия, – добавила она, – а не действия.

То же самое он сказал Гвендолен, когда признался ей в существовании Лотти. («Пф. Казуистика».) Гвендолен права: это оправдание в лучшем случае жалкое, хотя на самом деле вообще никакое не оправдание.

— Меня одурачили. Я думала, что люблю его. Поверьте, господин старший инспектор, я дорого заплатила за свою глупость.

— Этих девушек хватились, – сказал Фробишер. (Миссис Тейлор, мистер и миссис Ингрэм. Они не забыли своих девочек. Они хотели вернуть их.)