Книга Писатели и лжецы, страница 4 – Кэрол Гудмэн

— А с такой, – произносит Филип, ничуть не смутившись моим уроком мифологии, и достает из кармана хрустящий конверт с глазом мати на марке. – Аргос Александр написал мне, что подумывает о значительном пожертвовании нашему Музею античности. Он с нетерпением ждет возможности обсудить с тобой этот вопрос на острове.

Так он с самого начала знал, что я приглашена.

— У нас есть и другие спонсоры… – бормочу я. – Можно еще урезать расходы…

Филип пожимает плечами и поднимается из кресла.

— Ну как хочешь. Но если к концу лета вы не наберете средств на музей, я буду вынужден поставить вопрос о закрытии вашей лавочки.

Задержавшись в дверях, он оглядывается и добавляет:

— Говоря откровенно, Майя, разве это не самый лучший выход для тебя лично? Когда твой отец заболел и ты решила нам помочь, мы все были благодарны, но это же было временное решение. Мне все время кажется, что музей помешал тебе писать. Может быть, поездка на Эрис – это именно то, что тебе нужно.

Он исчезает прежде, чем я успеваю ответить, и это к лучшему. Хотелось бы поверить в сочиненную им историю – примерная дочь откладывает карьеру, чтобы ухаживать за больным отцом и продолжить его дело, – но я-то знаю, что это все ложь.

После ухода Филипа я провожу полчаса, приводя в порядок стол и занимаясь рутинными делами конца учебного года. Дженнер просила написать ей рекомендацию на осеннюю стажировку, что я и делаю с искренним энтузиазмом. Не сомневаюсь, что ей больше подойдет работа в нью-йоркской рекламной фирме, чем среди пыльных экспонатов музея. Отправляя документ по почте, я с удивлением ощущаю в душе боль разлуки, но списываю это на грядущую необходимость обучать нового студента из «поколения Z» грамоте и объяснять, какой кофе я люблю.

Дженнер уже ушла сдавать экзамен, так что я в музее одна. Обычно мне нравится побыть в конце рабочего дня в наших выставочных залах, но сегодня рамы высоких окон отбрасывают мрачные длинные тени на старые деревянные полы, а в обрамленных тенями лучах предвечернего солнца висят пылинки, похожие на застывших в янтаре мух. Шагая сквозь них к выходу, я сама ощущаю себя музейной реликвией, залитой в янтарь для сохранности. Маленькие глиняные танагрские статуэтки приветственно приподнимают свои четырехугольные шляпки, а древняя статуя Персефоны лукаво улыбается мне, словно хочет сказать: «Ты одна из нас. Берегись – или сама окажешься в подвале».

У аттической чернофигурной амфоры, известной под названием Свадебная ваза – потому что на ней изображена свадьба Пелея, смертного человека, и морской нимфы Фетиды, – я задерживаюсь и внимательно смотрю на крылатую фигуру Эриды, готовой бросить в толпу яблоко с надписью: «Прекраснейшей». Гера, Афродита и Афина уже насторожились, они полны решимости сразиться за эту честь – как домохозяйки, повздорившие из-за платья в модном магазине, пошучивал мой отец, читая лекцию об этой вазе. Затем, посерьезнев, добавлял: «Но бывает такая борьба, которая, по словам Гесиода, побуждает к труду даже бездельников и полезна для мужей». После чего рассказывал историю, как во время медового месяца в Швейцарии он нашел первый осколок вазы и как потом, решив в память о любимой и рано ушедшей жене собрать Свадебную вазу раньше, чем это удастся кому-либо еще, исколесил весь мир в поисках остальных фрагментов. Лекцию он заканчивал словами: «Порой небольшая конкуренция подталкивает нас к значительным поступкам».