Книга Писатели и лжецы, страница 120 – Кэрол Гудмэн

— Значит, твой отец все знал. – Затем я вспоминаю слова Элени, сказанные перед отъездом. – И Элени знала.

Йен кивает.

— Пока мы ждали, когда следственная бригада поднимет Джину, Элени рассказала, что догадалась о покушении Аргоса на твою мать, потому что твои родители больше не возвращались на остров. Когда она увидела тебя пятнадцать лет назад, то догадалась, что ты дочь Аргоса, но ничего не сказала из опасения, что ты будешь претендовать на наследство.

— Наследство! – усмехаюсь я. – От Аргоса мне ничего не нужно!

— Ты уверена? – спрашивает Йен. – Подумай, что ты могла бы сделать с этим островом – он мог бы стать центром изучения античной культуры…

— И колонией художников, – добавляет Аника. – Конечно, такой, которая не натравливает обитателей друг на друга.

Я отрицательно качаю головой. Я ничего этого не хочу. Но все же… в шуме поднявшегося ветра я слышу голоса женщин из лабиринта.

«Расскажи о нас», – шепчут они.

Аника и Йен, видимо, тоже услышали их зов, потому что потом за бокалом вина и плетением браслетов из бечевки и ракушек разговор заходит об этих женщинах.

— Мне кажется, – говорю я, вспоминая статуи у зеленого бассейна и мерцающих фурий в лабиринте, – что сначала это были обряды жертвоприношения, как в лабиринте Миноса на Крите, но в какой-то момент женщины, которых привозили сюда, смогли добиться влияния и изменить ритуалы.

— Как богиня раздора, подбросившая яблоко на свадьбу Пелея и Фетиды, – предполагает Йен. – Вызвав хаос и нарушив статус-кво.

— И, как Немезида, они отомстили за принесенных в жертву подруг, – добавляю я.

— Иными словами, – подытоживает Аника, – это что-то вроде памятника отчаянным амазонкам.

— Именно, – произносим мы с Йеном одновременно.

Внимая нам, звезды занимают свои места в небесном театроне^[18], соленый воздух стелется по террасе и разносит наши слова, а плеск волн и крик маленькой совы становятся нашим хором, повторяя припев, тысячелетиями звучавший на этом острове. Мы не спим всю ночь и расходимся только перед рассветом. Первой удаляется Аника, оставляя нас с Йеном наедине.

— Как ты, настроен продолжать серию про детектива Пифагора? – спрашиваю я, чтобы заполнить неловкую паузу, возникшую после ее ухода.

— Может быть, напишу за отца заключительную книгу. «Последнее дело Пифагора». А потом, наверное, пора будет двигаться дальше. А ты?

— Даже не знаю… У меня такое чувство, что последние пятнадцать лет я не могла сдвинуться с места, словно окаменела, но теперь…

Порыв ветра толкает меня в спину, отбросив волосы на лицо, и мы оба одновременно поднимаем руки, чтобы убрать их. Йен касается моей щеки, я касаюсь его руки, и мы вдруг оказываемся совсем близко друг от друга. Его губы касаются моих, я чувствую, что он улыбается, и вспоминаю того мальчика, в которого влюбилась пятнадцать лет назад, но потом поцелуй становится глубже, и я понимаю, как он с тех пор возмужал.

Не сговариваясь, мы сходим с террасы и, держась за руки, поднимаемся по тропинке на гребень. Там мы стоим, глядя вниз на бухту. Небо на горизонте окрашивается в фиолетовый цвет, намекая на приближающийся рассвет, но оно еще достаточно темное, чтобы можно было разглядеть утренние звезды. Я думаю о тех женщинах, которых привозили сюда, похитив из родного дома, и жестоко приносили в жертву. Но каким-то образом за годы – а может быть, и века – женщины взяли верх и изменили обряды. Они поведали нам историю о том, как Деметра искала свою дочь, как Клитемнестра оплакивала свою, а фурии мстили за их смерть. Я думаю об Элени, пытавшейся оградить дочь от влияния Аргоса, и о своем отце, пытавшемся защитить меня и мою мать. Я думаю о своей матери, боровшейся с безумием, чтобы показать мне выход из лабиринта, и вновь об отце, собиравшем по черепку Свадебную вазу, хоть он и знал, что эти черепки украдены. Я вспоминаю его последние слова, обращенные к Аргосу.