Книга Двор Ядовитых Сердец, страница 239 – Элис Нокс

Я поднялась на ноги — тело болело, колени подгибались, но я заставила себя встать.

Побежала.

Сначала неуверенно, потом быстрее. Решимость вернулась — горячая, яростная, она прогоняла боль и давала силы.

Я прошла через ад, потеряла всё. Но не сдамся! Не сейчас! Не когда он так близко!

Храм впереди становился чётче — массивный, вырезанный из костей. Двери открыты, из чёрного провала тянуло холодом.

Метка на запястье вспыхнула так ярко, что я зажмурилась на мгновение.

Он там. Морикай.

Я вбежала в храм и замерла.

* * *

Внутри царила тишина, наполненная чем-то тревожным. Звуки доносились откуда-то издалека, приглушённые, словно сквозь толщу воды: стоны, всхлипы, крики, затихавшие и начинавшиеся вновь, вновь, вновь, в бесконечном цикле.

Стены из костей светились тускло, колонны тянулись вверх, терялись в темноте потолка, и на них были вырезаны руны — древние, пульсирующие красным светом, словно вены, несущие кровь проклятия сквозь весь храм.

Я шла по центральному проходу, и с каждым шагом шумы становились громче, отчётливее — плач, молитвы на незнакомых языках, мольбы о пощаде.

Проход расширился, открылся в огромный круглый зал, и я остановилась на пороге, потому что то, что я увидела, заставило содрогнуться.

Клетки.

Сотни темниц висели с потолка на массивных цепях, они раскачивались неспешно, беззвучно, и внутри каждой — душа.

Я видела, как они дёргались, как пытались вырваться, как беззвучно кричали, рты открыты в вопле, но ни шороха не было, только эхо их агонии разливалось по залу приглушённым гулом.

Некоторые души горели — призрачное пламя пожирало их вновь и вновь, но они не сгорали до конца, просто возрождались и вспыхивали заново. Другие были разорваны на части невидимыми когтями, кровь — серебряная, призрачная — лилась в воздухе, а потом тела срастались и всё повторялось с начала.

Я шла между ловушками медленно, и каждая душа проживала свой худший момент бесконечно. Одних прокляли враги, предатели, те, кто владел достаточной силой, чтобы заключить дух в вечную петлю страдания. Другие сами себя заперли. Те, кто не смог отпустить горе, кто отказался идти дальше, перерождаться, раствориться в вечном цикле. Они застряли здесь, в своей боли, в своём страхе, в своей вине, и время заперло их в темницах, обрекло проживать один и тот же момент опять и опять, пока не отпустят то, за что цепляются.

Но отпустить — значит исчезнуть.

И они не могли.

Не хотели.

Предпочитали вечную агонию небытию.

Одна клетка висела ближе остальных, раскачивалась прямо передо мной на уровне глаз. Внутри — бледно-жёлтый сгусток дыма. Пленник.

Я остановилась, не собираясь касаться, но клетка качнулась сильнее от порыва холодного ветра, гулявшего по залу, и прутья коснулись моей руки.

Мир взорвался.

Видение хлынуло в меня в тот же миг — яркое, живое, болезненное.

Я больше не была собой.

Я стала им — мужчиной в тюрьме, и я стоял в тёмном переулке, нож в руке, и передо мной — женщина, старая, она умоляла, протягивала руки, предлагала кошелёк, кольца, всё, что у неё было, только бы я не причинил ей боль.

Но я не слушал, я был пьян, зол, мне нужны были деньги, и нож вонзился в её грудь раз, два, три, четыре, и она завопила, завопила, завопила, а потом замолкла, упала, и кровь растеклась по камням.