Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 75 – Камелия Найт

Он кладёт вторую бумагу поверх первой.

— Кальбеков, ваше величество, я тоже поднял. Контора держится на плаву чужими деньгами. Если пройти по векселям до конца — а я прошёл, — деньги приходят с юга. С Медных Трактов. Из одного дома.

Он не называет имени. Ему и не надо. Все в зале уже смотрят на дальнюю стену.

— Это по-прежнему домыслы, — говорит обвинитель, но говорит уже тише, и голос садится. — Совпадения. Долги. Векселя.

— Совпадения. — Король наконец подаёт голос, и голос у него тяжёлый. — Чиновник, что выписал яд, которым отравили мою узницу, вышел из ямы деньгами Кальбеков. Кальбеков живёт деньгами с юга. С юга, где сидит человек, чей знак стоит на письме, которым его же и обвиняют. — Он поворачивает голову к обвинителю, медленно. — А ты называешь это обычной смертью в тюрьме и советуешь мне вернуться к купеческому воровству. Кто тебе за этот совет заплатил?

Обвинитель белеет. Открывает рот и не находит слов.

Вот теперь ряд стоит. Первый труп заговорил вчера, в подклете. Второй, третий, четвёртый заговорили сейчас, все разом. Не именами — деньгами. Я не смогла доказать, кто их убил. Я доказала другое: чем их убили и чьи деньги за это платили. А деньги, ваше величество, не мертвецы. Деньги оставляют след, и след этот ведёт в один дом.

Скейн поднимается снова. И впервые за все наши встречи я слышу в его ровном голосе тонкую, едва заметную трещину.

— Ваше величество. Меня обвиняют на основании долгов чужого чиновника и векселей чужой конторы. Ни один закон королевства не осудит лорда за то, что где-то на юге его деньги смешались с деньгами дурного человека. Я требую…

— Ты ничего здесь не требуешь. — Король говорит негромко, но палата стихает мгновенно. — Требую я. Здесь. Пока. — Он опирается локтями на подлокотники и смотрит на Скейна долго, тяжело. — Ты, может статься, и прав, Валард. Может, ни один закон и не свяжет тебя с этими смертями настолько, чтобы снять с тебя голову. Ты умён, ты чист, руки твои никогда ничего не держали, кроме пера. Я знаю таких. Я их всю жизнь сужу и всю жизнь отпускаю за нехваткой петли.

Он выпрямляется.

— Но эта девица показала мне ряд. И теперь я его вижу и развидеть не могу. А король, который увидел ряд и отпустил, — плохой король. Посему. — Он поднимает руку, и писцы замирают над листами. — Дело не закрыто и к купеческому воровству не сведено. Дом Скейна берётся под дознание. Мессир Атрел ведёт. Все откупа, все конторы, весь юг — под опись и проверку, до последней грамоты. А сам лорд Скейн до конца дознания моей волей остаётся в столице и никуда с моих глаз не съедет.

Скейн стоит очень прямо. Лицо гладкое. Но трость в его руке чуть подрагивает, и это вижу не я одна.

— Как будет угодно вашему величеству, — говорит он.

Король встаёт. Все встают следом. Уходя, он на миг задерживается против меня — грузный, усталый, тяжёлый, — и роняет, глядя сверху вниз:

— Ты считаешь громко, девица. Мне это неудобно. — Пауза. — Но полезно. Считай дальше. Я послушаю.

И выходит.

Я стою у барьера, и колени наконец начинают дрожать — теперь, когда всё позади и можно. Не выиграла. Я знаю, что не выиграла: Скейн не осуждён, голова его на плечах, а дознание может тянуться годами и зайти в песок. Но дом его вскрыт. Его откупа — под опись. Его конторы — под проверку. А там, в этих конторах, лежат его книги. Непрочитанные. Те самые, до которых я не добралась в его замке.