Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 77 – Камелия Найт

Дамиан долго молчит.

— Я буду рядом.

— Будете. Оттого и рискну.

Скейн принимает нас в снятом доме, каких в столице держат для приезжих лордов. Не замок, но богато: серебро, свечи в три ряда, вино, до которого никто из нас не дотронется, и он это знает и не обижается. Люди Атрела стоят по стенам, двое, как и обещано. Всё открыто. Всё вежливо.

За столом нас трое. Скейн во главе, мы с Дамианом по правую руку, рядом. Он сам разливает вино, сам пробует первым из каждого кувшина, показывая, что не отравит, и в этой показной честности больше угрозы, чем в любом ноже.

Первую половину ужина говорит он один, и говорит хорошо. О торговле, о трактах, о том, как дорожает соль. Ни слова о дознании, ни слова о суде, будто мы и вправду соседи, что случайно сошлись за столом. Дамиан молчит и не ест. Я ем понемногу, из того, что он попробовал первым, и слушаю, и жду, потому что такие люди подводят к главному не сразу.

— А знаете, госпожа Хартвуд, — говорит он наконец, отставляя кубок, — что меня в вас занимает больше всего? Не ум. Ум я встречал. Другое. — Он смотрит на меня в упор, и светлые глаза с вертикальным зрачком не мигают. — Вы приехали ко мне домой, в самое сердце моей силы, зная, что я оплатил вашу смерть. Всякий человек на вашем месте трясся бы. А вы стояли и торговались, ровно, будто за прилавком. Так стоят двое. Те, кому нечего терять. И те, за спиной у кого есть кто-то, кто не даст им упасть.

Он переводит взгляд на Дамиана. Всего на миг. И снова на меня.

— Вам, госпожа Хартвуд, терять есть что. Я навёл справки. Оставшуюся лавку, отбитых поставщиков, доброе имя, которое вы себе вернули. Человек, которому есть что терять, так не рискует собой. Если, конечно, — он делает паузу, короткую, — за его спиной не стоит тот, кто дороже всего, что можно потерять.

Вот оно. Он не ищет больше. Он проверяет догадку, вслух, глядя мне в лицо и в лицо Дамиану разом, чтобы поймать, у кого дрогнет.

Я держу лицо. Этому я училась год: над отцовской постелью, в келье, над каждым столом, где торговали моей жизнью. Я беру кусок, кладу в рот, жую и отвечаю ровно, как о ценах на воск:

— За моей спиной стоит корона, лорд Скейн. Мессир Атрел. Дознание, которое вы навлекли на себя сами. Оттого и не трясусь. Мёртвая я обрушу вас вернее, чем живая, и вы это знаете. Оттого и не трогаете. Вот и весь мой расчёт, никакой тайны.

— Разумеется, — говорит Скейн и улыбается, и я не могу прочесть, поверил или нет. — Корона. Конечно.

Дамиан рядом сидит каменный. Он не дрогнул, я вижу боковым зрением, но и Скейн видит другое: как дракон не притронулся ни к еде, ни к вину, как он всё время держит меня в поле зрения, как чуть развернут корпусом ко мне, будто прикрывает. Мелочи. Человек, которому нет дела до купеческой дочери, сидит иначе.

Скейн видит эти мелочи. Я вижу, что он их видит.

— Позвольте пример, — говорит он, и голос его делается мягче, доверительнее, тем самым, каким матушка Агнесса когда-то звала меня в тёплую комнату. — Вдова, ваша мачеха. Женщина неглупая, по-своему цепкая. Её держали за долг, за сына, за прошлое — за то, что ей было дорого. И покуда держали за дорогое, она делала всё, что велено. Так устроен всякий человек, госпожа Хартвуд. У каждого есть то, за что его можно взять. У скупца — деньги. У матери — дитя. У честного — доброе имя. Найди это — и человек твой, весь, до потрохов, и никакой ум его не спасёт. — Он отпивает вина. — Я всю жизнь ищу у людей это место. И, поверьте, нахожу.