Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 70 – Камелия Найт

Атрел встаёт, отходит к стене, стоит спиной. Молчит долго.

— Есть одна беда, — говорит он наконец. — Смерть вашего отца доказать нельзя: тело давно в земле, отвар не найти. Смерть Кресса — на землях Вардиса, туда королевский лекарь не ездил. Смерть Юста — от сердца, вы сами сказали, старик умер сам. Из ваших четырёх у меня есть только одна, которую я могу вскрыть по-настоящему. Северина. Она умерла в тюрьме его величества, и её тело ещё здесь, не погребено. Вот эту смерть я могу доказать. Одну.

— Одной хватит, — говорю я. — Одной доказанной хватит, чтобы остальные три перестали быть случайностями. Дайте мне доказать, что Северину отравили в запертой камере, куда без ключа короны не войти, — и весь ряд оживёт. Судья, поверивший в одну, не сможет закрыть глаза на четыре одинаковые.

Атрел оборачивается. В холодных его глазах — то самое, что я ловила в них и раньше. Азарт игрока, которому пришла карта.

— Я велю вскрыть тело вдовы этой ночью, — говорит он. — Королевский лекарь, при свидетелях. Если в ней найдут тот же яд, что вы описываете, — белая корка, синева, — у вас будет одна доказанная смерть под королевским замком. И тогда, госпожа Хартвуд, я сам встану завтра в зале рядом с вами. Не как ваш свидетель. Как рука короны, которой плюнули в лицо, убив её узницу.

Меня зовут на вскрытие. Атрел не обязан пускать, но пускает — по одному ему понятному расчёту, а может, потому, что видит: я не отверну лица.

Северину положили на голый стол в холодном подклете тюрьмы, при трёх свечах и двух свидетелях из числа стражи. Королевский лекарь, сухой и брезгливый, работает молча. Я стою в стороне, у стены, и держу лицо, как держала его над отцовской постелью, над кельей, над всем, что за этот год привыкла держать.

— Белая корка на губах, — роняет лекарь, не оборачиваясь. — Синева под ногтями. Язык прикушен. — Он склоняется ниже. — И вот это. Видите? Так лежат внутренности только от одного зелья. Его берут по особым делам, в казённой аптеке, под замком и под записью. Простому человеку его не достать. Ни лавочнику, ни лекаришке с рынка.

— А кому достать? — спрашиваю я от стены.

Он выпрямляется и смотрит на меня поверх свечей.

— Тому, у кого есть рука в казённой аптеке. Или ключ от неё. — Он вытирает пальцы. — Таких людей в королевстве немного, госпожа. И все они не бедны.

Я гляжу на Северину — на женщину, что убила моего отца и умерла тем же ядом, каким травила его, только скорым. Круг замкнулся, и замкнул его не я. И всё же смотреть на это невыносимо, и я перевожу взгляд на свечу, пока внутри не отпускает.

Читать мёртвое тело оказалось похоже на чтение книги. Те же следы чужой руки, те же подчистки, тот же почерк, если знать, где смотреть. Лекарь читает его лучше меня — это его ремесло. Но выводит нас обоих к одной строке.

Ночь перед судом я не сплю. Сижу у окна наёмных комнат и в последний раз выстраиваю их всех — не цифры, людей.

Отца, что таял полгода и держал жену за руку, не зная, что она подливает ему смерть. Кресса, жадного, мелкого, что успел бросить мне в лицо «не я самый голодный» — и не дожил до утра. Северину, что подписала показания и знала, подписывая, что подписывает и себе приговор. Юста, что тридцать лет писал честно и умер, не дойдя трёх дней до того, чтобы это наконец пригодилось.