Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 69 – Камелия Найт

— Ты хочешь судить его не за подлог, — говорит он наконец. — А за смерти.

— Я хочу судить его за то, в чём он мастер. — Я подбрасываю ветку в огонь. — Он всю жизнь убирал людей чисто, тихо, чужими руками, так, что каждая смерть по отдельности сходила за случай. Он и не думал, что кто-то станет складывать случаи в столбец. А я сложу. Юст умер в дороге сам, по-настоящему, я это знаю. Но Скейн отпустил нас, зная, что старик может не доехать. Он сделал ставку на нашу смерть в пути — и на этот раз проиграл только наполовину: доехали мы, не доехал Юст. Вот эту его ставку я и положу перед королём. Рядом с отцом, Крессом и Севериной.

Дамиан долго смотрит на меня через костёр. Золото в его глазах медленно гаснет, уступая чему-то другому.

— Ты страшнее его, — говорит он тихо, и это почти те же слова, что сказал Скейн. — Он хоть трупы прячет. А ты их собираешь.

— Я не собираю, ваша милость. — Я гляжу в огонь, где чернеет и рассыпается ветка. — Я просто считаю тех, кого он не досчитал. Все думают, что мёртвые молчат. А мёртвые, если их правильно выстроить, кричат громче живых. Юст не смог заговорить в суде живым. Заговорит мёртвым.

Так, Талия. У тебя отняли последнего живого свидетеля. Осталось два дня и город впереди, где тебя ждёт король, Скейн и зал, в котором нечем крыть.

Нечем, кроме твоих мертвецов. Так подними их всех. Отца, Кресса, Северину, старика Юста. Выстрой в ряд и веди в зал, за собой. Пусть Скейн поглядит, скольких он не досчитал.

В столицу мы въезжаем за день до суда, и первым, к кому я иду, оказывается не Дамиан и не адвокат. Мессир Атрел.

Королевский дознаватель принимает меня всё в той же комнате без окон, при тех же двух свечах. Выслушивает про Юста молча, не роняя ни слова, и по лицу его я не могу прочесть ничего — он тридцать лет учился, чтобы по нему нельзя было прочесть.

— Итак, — говорит он, когда я заканчиваю. — Свидетель, который вёл книги, мёртв. Свидетельница, что дала показания, мертва. У вас на руках бумаги, которые некому подтвердить, и слово, которое стоит ровно столько, сколько стоит слово купеческой дочери против слова лорда. — Он складывает пальцы домиком. — Я вас не обнадёжу, госпожа Хартвуд. Завтра вы проиграете.

— Проиграю, если стану доказывать подлог, — говорю я. — Потому что подлог доказывать нечем. Я не буду доказывать подлог, мессир.

Он поднимает бровь.

— А что вы будете доказывать?

— Убийство. — Я кладу перед ним лист, исписанный за ночь. Четыре имени, четыре даты, четыре способа. — Отец мой отравлен отваром за полгода до того, как я выросла и стала опасна. Кресс, управляющий Вардиса, отравлен в запертой камере накануне дознания. Северина, ваша узница, отравлена в вашей же тюрьме на другой день после показаний. Юст мёртв в дороге, которую Скейн для нас выбрал, зная, что старик её может не пережить. Четыре смерти, мессир. Разные годы, разные места. Одно общее. Всякий раз умирал тот, кто становился опасен одному человеку. И умирал ровно вовремя.

Атрел долго смотрит на лист.

— По отдельности каждая — случай, — говорит он.

— По отдельности — да. Оттого он и брал их по одной, годами. Он рассчитывал, что складывать их некому. — Я подаюсь вперёд. — А я сложила. Мессир, я не прошу суд поверить моим книгам. Я прошу суд посмотреть на ряд трупов и спросить себя: сколько случайностей должно лечь в одну сторону, прежде чем это перестанет быть случайностью? Купеческая дочь знает ответ. Два — совпадение. Три — умысел. Четыре — почерк. Я предъявлю почерк.