Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 3 – Камелия Найт

— Всё лишнее — на стол.

Настоятельница не смотрит на меня, пока говорит. Смотрит на мои руки. На пальцы и на то, что на пальцах, — прикидывает, сколько можно снять с новой гостьи сразу.

Снять нечего. Отцовский перстень с печатью я оставила дома, под половицей, а в дорогу надела грошовое медное колечко с ярмарки. Его и кладу на голые доски. Следом серебряную застёжку с плаща. Кошелёк. Женщина в сером у двери сгребает всё в подол и не даёт мне ни клочка расписки.

«На хранение». Ну-ну.

— И это тоже. — Сухой палец упирается мне в шею, где под воротом на шнурке висит отцовский оловянный образок. Единственное, что я успела сдёрнуть со стены, когда меня выводили.

— Он оловянный. Ему цена полушка.

— Тем легче расстаться.

Расстаюсь. Снимаю через голову, кладу к колечку. Спорить из-за полушки — значит показать, что она дороже полушки, а этого показывать нельзя. Здесь за всё, чем дорожишь, потом берут втридорога.

— Матушка Агнесса. — Она наконец поднимает на меня глаза. Маленькие, близко посаженные, и доброты в них нет ни капли. Вся доброта осталась в голосе. — Так меня здесь зовут все. И ты будешь.

— Талия Хартвуд.

— Хартвуд. — Она пробует фамилию на вкус. — Купеческая дочь. Оно и видно: чуть что — сразу про цену да про расписку. Ничего. Гордость и счёт мы тут лечим первыми. Трудом и смирением. И сыростью — сырость вразумляет лучше проповеди.

Голос у неё тёплый, обволакивающий. Под такой голос хорошо засыпать. И хорошо не просыпаться.

— А теперь расскажи мне про дом. — Она садится, складывает сухие руки на столе. — Мачеха твоя, Северина, одна осталась с таким хозяйством. Тяжело ей. Кто помогает? Приказчики верные? Долги большие? Ты не молчи, я по-матерински спрашиваю.

По-матерински. Как же.

На ярмарке про эту Обитель шептали не только про тех, кто «не вернулся». Шептали ещё, что матушка Агнесса разговорит и камень. И что берёт она охотнее тех гостий, за чьей спиной есть чем поживиться. Кто с деньгами. Кто знает про свою родню такое, за что родня потом доплатит, лишь бы не всплыло.

Не душу мою она спасает. Составляет опись: что у Хартвудов есть и за какую ниточку дёрнуть.

— Долгов на две сотни, — говорю ровно и называю цифру, которой не жалко. Старую, давно закрытую. — Приказчик один, Гош, вороват, но труслив. Помогать Северине некому. Вот и всё, что знаю.

Половина правда. Половину она проверит и решит, что я сговорчива. Пусть решит. Сговорчивая гостья живёт дольше, а мне сейчас нужно только время.

Агнесса смотрит долго. Потом кивает серой женщине.

— Вниз её. В дальнюю, у стены. — И мне, всё так же ласково: — Отдыхай, дитя. Спешить некуда. У нас впереди целая вечность.

У нас. Не у меня. Оговорка, случайность, а по спине всё равно продирает холодом раньше, чем я успеваю себе это запретить.

* * *

Вниз ведут долго. Лестница, поворот, ещё лестница. С каждым пролётом воздух холоднее и гуще, пахнет мокрым камнем, плесенью и чем-то кислым снизу, из погребов. Свет добирается едва-едва, через щели под потолком. Серая женщина идёт впереди с лампой и ни разу не оборачивается. Оступлюсь — подождёт. Ей всё равно.

Келья в конце коридора, у сырой стены. С нашу соляную кладовую, только вместо соли топчан, ведро и табурет. Окно-бойница под сводом, за решёткой. Соломенный тюфяк отсырел так, что я слышу это, едва присев.