Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 2 – Камелия Найт

Она молчит на вдох дольше, чем молчала бы невиновная, и мне этого вдоха хватает. Я ведь думала, у меня есть недели. Что мачеха будет отжимать поставщиков поодиночке, тихо, а я буду отбивать их так же, поодиночке, и мы дотянем до весны, до отцовского душеприказчика. Ошиблась, и крупно. Северина не собирает по капле — она пришла забрать всё и сразу, и карета во дворе уже не угрожает. Она давно всё за меня решила.

— У отца был душеприказчик. Мастер Одрик. Он подтвердит завещание.

— Мастер Одрик в столице. По тяжбе. — Ни запинки; и это она просчитала раньше меня. — Раньше весны не вернётся. К весне ты как раз наберёшься сил.

Старший у двери переминается. Ему холодно и скучно, ему бы уже погрузить меня в карету и получить своё. Я смотрю на мачеху и понимаю простую вещь, от которой во рту делается сухо: она не боится, что я закричу. Не боится ни соседей, ни гильдии — всё куплено и просчитано, каждый ход. Кроме одного.

Три дня назад на кухне две служанки перемывали не только посуду. Я слышала, сколько «пожертвовано» настоятельнице вперёд и за что. Сумма врезалась в память сразу, потому что я узнала её: ровно столько стоит наш дом, если продать наспех, за полцены. Северина уверена, что эта цифра надёжно спрятана, — значит, у меня есть то, чего нет у неё. Мёртвой она мне ни к чему. Живой, может быть, ещё и пригодится.

— Хорошо, — говорю я.

Северина моргает. Её скорбная маска не рассчитана на «хорошо» — она рассчитана на слёзы или на крик, и мачеха на миг теряется.

— Что — хорошо?

— Поеду. Отдохну душой. — Я снимаю ладонь с книги, будто отпускаю её насовсем. Внутри воет, тонко и мерзко, но лицо держу ровным. — Только вели собрать вторую пару башмаков. В святых стенах, говорят, сыро.

Она щурится, ищет подвох. Подвоха нет — пока нет. Единственное, чему прилавок научил меня накрепко: не спорь с тем, у кого сейчас в руках весы. Соглашайся, улыбайся, если можешь, и жди, когда весы качнутся. Рано или поздно они качаются у всех.

* * *

Дорога занимает полдня и ещё немного. Возница молчит, верховые по бокам молчат, а я, чтобы не завыть, считаю. Мосты. Повороты. Сколько раз колесо проваливается в мёрзлую колею — одиннадцать, потом сбиваюсь и начинаю заново. Всё лучше, чем думать про шкатулку, которую увезли раньше меня и совсем в другую сторону. Дважды меня подмывает выскочить — там, где карету встряхивает на повороте и лес подступает к самой обочине. И дважды я смотрю на широкие спины верховых и остаюсь на месте. Бежать в незнакомый лес, в тонких башмаках, без денег и без имени, — это не спасение, а способ замёрзнуть чуть раньше срока. Терпи, Талия. Считай дальше.

Стены выступают из-за холма разом, без предупреждения. Серые, глухие, ни колокольни, ни креста — просто камень, и в камне ворота, обитые чёрным железом. Открываются они раньше, чем мы подъезжаем. Нас ждали, конечно, ждали: за меня заплачено вперёд, а за оплаченный товар приезжают вовремя. Меня ссаживают во двор, сундук стаскивают следом и роняют в грязь у самых ног.

Створки идут назад — медленно, тяжело, с длинным сухим скрипом петель, которые здесь нарочно не смазывают, чтобы каждая привезённая расслышала этот звук как следует. От первой ноты до последней. Засов падает в паз.

Ну здравствуй, Обитель. Давай прикинем, во что ты мне обойдёшься. И во что, если повезёт, обойдусь тебе я.