Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 114 – Камелия Найт

Я откладываю перо. Кладу ладонь на живот, где вот уже недель шесть я держу свой собственный, самый тайный счёт, который не поверяла ещё никому, даже себе до конца.

— На полтора, — говорю я. — Считать вы, ваша милость, всё-таки выучились. Хоть и делаете вид, что не у меня.

Он замирает. Потом до него доходит, и я вижу, как на лице дракона, который не сменился ни разу за весь наш страшный год, проступает то, чего не было даже на ступенях королевской палаты.

Он обходит стол, опускается рядом на колени и осторожно, будто боится сломать, кладёт ладонь поверх моей.

— Ряд наш придётся переписать, — говорит он хрипло. — Там теперь не хватает строки.

— Впишем, — говорю я. — У нас в этом доме умеют вписывать новые строки. Целый дом умеет.

Я кладу свою руку поверх его, поверх метки, поверх того третьего счёта, что мы завели, не спросив ни короля, ни судьбу. Метка теплеет ровно и спокойно, будто одобряет.

Так, Талия. Сведи последний счёт.

Год назад тебя привезли в закрытой карете и бросили к чужим ногам на грязный сундук, мёртвую на бумаге, с медным колечком, за которое ты выторговала себе лишний день. Ты считала засовы и не верила, что доживёшь до весны.

А теперь у тебя дом, дело, имя, девочка, что зовёт тебя по имени, дракон, что стоит перед тобой на коленях, и новая строка под сердцем, которую ты вписала сама, по выбору, а не по неволе.

Всё сошлось. Приход больше расхода. Впервые за всю твою жизнь — и, кажется, теперь уже навсегда.

Закрывай книгу, Талия.

На сегодня счёт сведён.

Соляной Предел по осени пахнет яблоками.

Я так и не привыкла к этому за пять лет. Когда меня везли сюда впервые, в темноте, дом стоял с потухшими окнами и пах сыростью да остывшими печами. А теперь по всему двору сушат яблоки на зиму, и запах этот встречает меня ещё у ворот, и всякий раз у меня что-то отпускает внутри, будто дом сам говорит: ты дома, считать нечего.

Считать, впрочем, всегда есть что. Просто теперь я считаю другое.

Двоих, например. Их у меня двое.

Старшему четыре. Его зовут Ансельм, в честь моего отца, и он унаследовал от деда, которого не застал, ровный купеческий взгляд, каким смотрят на воз, прикидывая, честно ли уложен товар. Он ещё не говорит цифр, а уже раскладывает по величине всё, что попадёт под руку: камешки, ложки, яблоки на просушке. Дамиан над ним посмеивается и зовёт «маленьким приказчиком», а сам, я вижу, гордится так, что боится сглазить.

Младшей два, и с ней всё иначе. Её зовут Лисбет, она у нас в отца: тёмные волосы, и, когда сердится, глаза на миг делаются золотыми, а потом гаснут, и она сама пугается и лезет на руки. Фенн, что приезжает к нам раз в год из ссылки, с королевского дозволения, осматривает её дольше всех и всякий раз говорит одно: рано, госпожа, лет до двенадцати не проснётся, а там уж как кровь ляжет. И всякий раз добавляет, что руку мне беречь надо, она мёрзнет к перемене погоды. Странный человек. Пять лет пишет мне про мою руку.

Рука и вправду мёрзнет. Та, что я отдала в нижней зале. К осени сильнее. Но Лисбет, когда я беру её на руки, кладёт свою горячую ладошку мне на запястье, поверх метки, сама, никто её не учил, — и рука отогревается. Дамиан говорит, что она чует. Что в ней тот же огонь, и он ищет, где холодно, и греет. Я не спорю. Я просто держу её и грею об неё руку и думаю, что за это одно стоило замёрзнуть.