Книга Проданная в Обитель. Хозяйка соляной лавки, страница 113 – Камелия Найт

Больше я про неё ничего не скажу. Есть счета, которые не сходятся, сколько ни считай, и этот — один из них.

Мила растёт.

Ей теперь тринадцать, и она вымахала за год на голову, и считает уже так, что я всё чаще ловлю себя на желании спрятать от неё книги, пока она не выучилась считать лучше меня. Она зовёт меня по имени, а Дамиана — «ваша милость», и делает это с такой торжественностью, что он давно махнул рукой и откликается. Кошку она завела. Кошка облезлая, злая и хромая — Мила выбрала на рынке самую негодную, потому что, сказала она, красивую и без неё возьмут, а эту некому. Я не стала спорить. Я поняла.

Матушку Агнессу судили после Скейна и приговорили к тому же монастырю, что и Ханну, только к строгому, где не выходят за стену до смерти. Она выслушала приговор, не дрогнув, и, когда её уводили, попросила дозволения сказать мне слово. Ей дозволили.

— Ты помнишь наш первый вечер, дитя? — спросила она. — Я щупала твои пальцы и прикидывала, что с тебя снять. И сняла бы всё, до колечка. А ты, оказывается, всё это время прикидывала, что снять с меня. Кто ж знал. — Она усмехнулась своей приторной усмешкой, от которой теперь не осталось ни капли масла, один сухой холод. — Тебя бы к нам приказчицей, Талия. Мы бы с тобой развернулись.

— Мы бы с вами не сработались, матушка, — сказала я. — У нас разные книги. У вас приход стоял на смерти. У меня — на жизни. Такие книги не сводятся.

Её увели. Больше я её не видела и вспоминаю редко, а когда вспоминаю, всегда с тем же холодком: не оттого, что она была злодейка, а оттого, что была она обычная. Хороший приказчик при дурном деле. Таких много, дитя. Она была права в одном: их много.

Фенн отбывает ссылку на севере и лечит бедных бесплатно, потому что иначе ему запрещено. Пишет он мне раз в сезон, скучным своим слогом: столько-то принял, столько-то выходил, столько-то не смог. В конце всякого письма приписывает одно и то же: «Руку берегите, госпожа, она у вас мёрзнет к перемене погоды». Странный человек. Он спас Дамиану жизнь по холодному расчёту, а нынче единственный раз в жизни делает что-то не по расчёту — беспокоится о чужой руке. Люди, как говорил Скейн, всегда подводят. Иногда, оказывается, и в хорошую сторону.

Дамиан в этот год научился смеяться.

Я замечаю это не сразу, а к весне, задним числом, как замечаешь, что стаял снег. Тот человек, что купил меня у настоятельницы в первый вечер, не смеялся вовсе, даже усмешка давалась ему как чужая. А нынешний смеётся — редко, коротко, чаще над Милой и её кошкой, изредка над собой, и всякий раз, поймав себя на этом, немного удивляется. Двадцать лет он держал дом, врагов и лицо. Разучиться держать лицо оказалось труднее, чем удержать дом. Он учится. Я помогаю, чем могу: по большей части тем, что не делаю вид, будто ничего не замечаю.

А в конце этого года случается вот что.

Я сижу за книгами в столичном доме, поздно вечером, и Дамиан входит и садится напротив, и по тому, как он садится, я понимаю: он хочет что-то сказать и не знает как. За два года я выучила его молчание наизусть.

— Говорите, ваша милость.

— Метка, — говорит он. — Она с некоторых пор ведёт себя странно.

Я поднимаю голову.

— Как странно?

— Теплеет не тогда, когда ты рядом. — Он смотрит на меня непривычно осторожно. — А когда ты одна. Будто рядом с тобой стало не на одного человека больше, а на полтора.