Книга Крепостная для графа Шереметева, страница 7 – Мелина Боярова, Амари Санд

Молчать надо было! — дала себе мысленную оплеуху. — Молчать, потому что крепостные девки не имели права так разговаривать с хозяевами. Но я каждой клеточкой противилась вопиющей несправедливости и просто не могла по-другому. Быть может, позже научусь опускать взгляд и терпеть оскорбления в свой адрес. Но сейчас чувствовала себя так гадко, будто извалялась в грязи.

— Ты изменилась, Татьяна, — холодно произнес Дмитрий, нарушив затянувшуюся паузу. — Стала какой-то чужой. Взгляд совсем другой, манера речи. Не понимаю, куда делась та испуганная девчонка, которая клялась мне в вечной любви, трепетала от одного только взгляда и была готова на все?

— Она умерла, Дмитрий Николаевич, — печально усмехнулась, ощущая боль несчастной девушки из девятнадцатого века, как свою. — Умерла в тот миг, когда осознала, что между хозяином и его вещью любви быть не может. Я больше не верю вам и не надеюсь на вашу милость.

Граф долго смотрел на меня, а я, ничуть не тушуясь, не отводила прямого взгляда, в котором застыла вся моя боль от предательства в прошлом и горького настоящего.

Дмитрий первым разорвал зрительный контакт и выпрямился, поправляя накрахмаленные манжеты рубашки. Развернувшись, он направился к двери и уже на пороге остановился, бросив через плечо:

— Поправляйся, Татьяна. Твою дерзость я спишу на помутнение рассудка после болезни. Даю тебе неделю, после чего вернешься к своим обязанностям. И упаси тебя бог еще раз заговорить со мной в таком тоне!

Невольно вздрогнув, когда за графом громко захлопнулась дверь, я обмякла, осознавая, что все это время была натянута, как струна. На душе кошки скребли и клокотала не выплеснутая ярость, перемешанная с липким страхом перед Дмитрием. От одной мысли, что моя жизнь полностью зависела от этого человека, волосы на коже становились дыбом.

А эта его угроза напоследок? Он ведь не шутил, что за очередной дерзостью последует наказание. Слова из учебника, что крепостных били плетьми и наказывали за малейшую провинность, обретали иной смысл.

Меня никто не защитит в этом доме! Здесь всем плевать на мои желания, да и на мою жизнь — тоже.

Я никому не нужна!

Однако долго предаваться унынию и рефлексировать мне не дали. Скрипнула дверь, и на пороге возникла Прасковья с выражением странной деловитости и облегчения на лице.

— Ну, будет тебе валяться, Танька, — проворчала она. — Жива — и слава Богу! Вставай, нечего тут разлеживаться. Барин велел тебя в девичью перевести, на антресоли (помещения с низкими потолками в верхней части здания, под крышей, в арочных проемах).

Подняться оказалось непросто. Противная слабость не позволяла сделать лишнего движения без того, чтобы не закружилась голова.

Стоило опустить босые ноги на холодный пол, как комната закачалась, будто палуба корабля. Живот отозвался тупой болью, напоминая о недавней потере.

Но у Прасковьи не сорвешься. Она крепко подхватила меня под локоть и потащила за собой. Я еле успевала переставлять ноги, глазея по сторонам и цепенея от страха, что все это происходит на самом деле.

Антресольные этажи пахли застоялым дымом, низкие потолки давили на плечи, а каждый сантиметр свободного пространства был чем-то занят. Девичьей оказалась тесная комнатка, куда втиснули пять узких кроватей, застеленных лоскутными одеялами.