Книга Крепостная для графа Шереметева, страница 10 – Мелина Боярова, Амари Санд

Руки дрожали, пока я поднималась по лестнице на господский этаж. Фарфор предательски позвякивал, а каждый шаг отдавался в пояснице ноющей болью. Но я лишь крепче стискивала зубы, мысленно готовясь к предстоящему разговору. Ясно же, неспроста он снова позвал именно меня, спустя две недели.

Тихонько постучавшись, я выждала полминутки и вошла в знакомый кабинет. Сейчас он выглядел иначе, чем в прошлом. Стены были оббиты дорогим шелком, книжные полки наполнены совсем другими книгами, а на стене висели портреты императора и покойного графа Николая Шереметева.

Дмитрий сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами. В свете масляной лампы его лицо напоминало красивую и непроницаемую античную маску. Когда я вошла, граф даже не поднял головы, лишь жестом указал на кофейный столик у окна.

Башмаки прислуге полагались грубые, на деревянной подошве, стук которых был слышен издалека. Но здесь звуки шагов глушились мягким ворсом персидского ковра. Я двигалась, как заведенный механизм: прошла к столику, поставила поднос, расставила чашки на столике, налила чай, стараясь не пролить ни капли мимо.

Сосредоточившись на сервировке, я на мгновение позабыла о Дмитрии. А вот он, наоборот, уже отвлекся от бумаг и наблюдал за мной пристальным взглядом.

— Ты сегодня бледнее обычного, Татьяна, — неожиданно произнес он, нарушая мирную тишину.

Я вздрогнула, как от удара, но ничего не ответила. Лишь крепче стиснула зубы и присела в коротком реверансе, отточенном до автоматизма, намереваясь сразу же уйти.

— Я спросил о твоем здоровье, если ты не поняла! — Дмитрий поднялся и подошел ко мне, обдавая запахом одеколона и чем-то мужским, неуловимо опасным.

Граф протянул руку, намереваясь коснуться моих пальцев, испачканных в золе, от которой невозможно было полностью отмыться в холодной воде. Я непроизвольно отшатнулась и только потом осознала, что подобное действие непозволительно для крепостной. Однако внутри меня все протестовало против внимания этого человека.

— Вашими молитвами, Ваше Сиятельство, — ответила бесцветным голосом, глядя в пол.

— К чему это равнодушие? — я не видела лица Дмитрия, но ощущала вспыхнувшее в голосе раздражение. — Ты жива и все еще в этом доме. Прасковья говорит, ты слишком усердствуешь в работе. Зачем? Тебе велено восстанавливать здоровье.

Здоровье? Усердствую? Как будто я могла отказаться! — эта показная забота стала последней каплей моего терпения. Вся горечь, накопленная за неделю, несправедливость, неподъемные ведра с водой, щелок, разъедающий кожу, и осознание того, что в этом доме я лишь предмет интерьера, выплеснулись наружу.

— Велено восстанавливаться? — подняла разгневанный взгляд на Дмитрия и по тому, как расширились его зрачки, осознала, что уже только этим допустила огромную ошибку. — Как будто я могу отказаться от той работы, что мне поручают. Делаю, что велят, и каждый вечер думаю, что на утро уже не поднимусь. Но вам ведь нет до этого дела, правда? Вы используете людей, как расходный материал. Сломается человек — не проблема, замените на другого.

— Что ты несешь? — Дмитрий полыхнул яростным гневом.

Он резко шагнул ко мне, вскидывая руку, будто собирался ударить. Я не шелохнулась и не зажмурилась, глядя на графа и ощущая, как внутри звенит натянутая струна.