Книга Дедушка влюбился, страница 90 – Юрий Поляков

— Уже?

— На тракт вы опоздали. Так что сразу в бой!

— Куда я опоздал?

— На тракт, на репетицию, значит.

Это была та же самая студия, где мы вспоминали покойного Блока, но теперь я сел в кресло ведущего. Роз-Мари критически осмотрела меня, поправила воротник, манжеты рубашки и пробормотала, заметив посекшийся край:

— Надо будет вас прибарахлить, Всеволод Иванович.

Мне стало обидно: по институтским меркам я одевался вполне прилично и на фоне профессора Богохульского, совсем обнищавшего после женитьбы, выглядел щеголем.

— Не хмурьтесь! – Галя положила передо мной страничку с вопросами. – Сегодня без телесуфлера. Сломался, собака. Можете подглядывать – ничего страшного.

— Угу.

— Всеволод Иванович, если будете обращаться к зрителям, смотрите на третью камеру.

— А где она?

— Перед вами. Видите красный огонек! – указала Роз-Мари. – Запомните, я буду стоять рядом с Сансарычем.

— С кем?

— С оператором.

— Странное имя.

— Он буддист. – Жеребкова показала на двухметрового бритоголового мужика возле камеры, напоминающей гиперболоид из фильма про инженера Гарина. Детина приветливо помахал мне рукой. Он был с ног до головы одет в джинсу.

— Когда останется до конца эфира три минуты, я покажу вам три пальца. – инструктировала Роз-Мари, пока меня пудрили, причесывали, пристегивали к лацкану петличку, а на пояс вешали коробочку с проводом. – Две минуты – два пальца. Один палец – финиш-конец, срочно начинайте «прощалку». Ясно?

— «Прощалку» я вам написала. – Галя нашла последнюю страничку и ткнула в абзац, который я тут же пробежал глазами.

— Постарайтесь повторить подводку и прощалку близко к тексту. Как же телесуфлер некстати сломался! – покачала головой Роз-Мари. – Ай-ай-ай…

Привели Киршу, милого юношу с ранней лысиной, покрытой цыплячьим пушком. На парне был серый свитер грубой вязки с кожаными налокотниками. В ухе маленькая серьга. Ему тоже прицепили петличку.

— Скажите что-нибудь! – потребовал голос сверху.

— Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять… – громко протараторил я.

— Теперь гость!

— Губителей русской старины под суд! – левитановским басом пророкотал субтильный Малкин и махнул рукой, словно командуя расстрелом.

Я заметил на рукаве свитера медную плашку с гравировкой Brunelli. «Ого, полштуки баксов как минимум свитерок потянет! Кучеряво они там в своем “Архдозоре” живут».

— Минута до эфира! – гаркнуло сверху. – Все вон из кадра!

— Кирша! – взмолилась Роз-Мари. – Прошу – не трогай Лужкова! Не поминай всуе! Нас уволят, а мне надо мужа и дочь кормить…

— Всеволод Иванович, посмотрите еще раз первый вопрос! – попросила Жеребкова.

— А подводка?

— Не нужна. Успели сюжет смонтировать.

— Десять секунд!

Галя и Роз-Мари метнулись вон из круга света.

— В эфире! – грянуло свыше.

Пока шел маленький фильм про дом Щапова и его печальную судьбу, я прочел вопросы, прямо скажем, незатейливые. Первый был и вовсе глупый: «Кирилл Яковлевич, как вы оцениваете возможный снос особняка Шехтеля и насколько велика такая потеря для нашей культуры?» Когда сюжет закончился, я поздоровался со зрителями, представился сам и отрекомендовал гостя. Именно в тот момент я впервые испытал это удивительное чувство, когда кажется, будто тебя, словно пылесосом, втягивает в объектив камеры и уносит, распыляя на атомы, в пространство. От странности ощущения я на мгновенье замолчал. Повисла пауза. На лице маленькой Роз-Мари, стоявшей рядом с двухметровым Сансарычем, проявился ужас.