Книга Дедушка влюбился, страница 171 – Юрий Поляков

Заправившись, мы легли на курс.

— Похуде-е-ел! – запричитала, увидав меня на пороге, мама Катя.

— Возмужал! – хлопнул по плечу отец. – А почему не сержант?

— Лычки в военторг не завезли, – отшутился я.

— Не разувайся, Инночка, – разрешила мать, увидев, что Стригунья хочет снять туфли.

Родная квартира, которую я не видел два года, показалась мне почти незнакомой, хотя в армии, особенно в первое время, я мысленно бродил по нашим комнатам, перебирал в мечтах свои книги, еще немногочисленные в ту пору, даже гладил полировку мебели… И запах дома тоже был теперь каким-то незнакомым, медицинским. Видно, я привык к казарме, пропитанной молодым потом, духом портянок, обернутых на просушку вокруг голенищ, и гарью от прессованного немецкого угля. Оказалось, отцу, рвавшему нервы в своем «ящике», прописали успокоительные капли Зеленина. В моей комнате я обнаружил новый серый палас, а на кухне красовался белейший холодильник «ЗИЛ», на него предки встали в очередь накануне моего призыва.

— Сынок, вернулся! – всплакнула, обнимая меня, мама Катя. – Я все боялась, что тебя в Афганистан ушлют…

— Туда только добровольцев отправляют, – пробормотал я, вздрогнув от обидного слова «сынок»: в армии так с пренебрежением кличут салаг: «Эй, ты, сынок, сюда иди! Сюда, говорю, сыняра!»

— Как там у немчуры с выпивкой и закуской? – спросил отец, глядя на меня повлажневшими глазами.

— Пиво отличное, шнапс так себе. Колбасы в магазинах навалом – сортов двадцать. Даже кровяная есть.

— Странно… Или у них не социализм? Ну да ладно – пошли закусим чем бог послал. Пора, сынок, к истокам возвращаться.

— Мальчики, девочки, мыть руки!

Стол был накрыт с новогодним размахом: салаты – из печени трески и оливье, тамбовский окорок со слезой, сыр «Виола», шпроты в банке, треска под маринадом, селедочка с луком, яйца под майонезом, маринованные корнишоны и мои любимые некогда соленые помидоры… Была даже красная икра, экономно намазанная на белый хлеб с маслом. Видно, предки готовились загодя, откладывая из праздничных заказов.

— А это еще что такое? – Я взял в руки бутылку водки с незнакомой зеленой этикеткой.

— А это, сынок, «андроповка». Ну, за встречу!

Мы выпили.

— А чего ж помидорчиком не закусываешь? – удивилась мать.

— Расскажу потом. А когда она появились – «андроповка»?

— Тебя в мае забрали, а она, родимая, как раз к сентябрю поспела, дешевенькая, подарок трудящимся. Сначала ее «первоклассницей» прозвали, а потом в честь Юрия Владимировича стали величать, царствие ему небесное!

— Тогда уж «либермановка», – ухмыльнулся Шурин.

— С какой стати? – набычился отец.

— А с той, что на самом деле звали его Григорий Вэлвович Либерман, а если по матери, то Флекенштейн.

— Не позволю! – побагровел батя. – Ты еще мне скажи, сопляк, что и Ленин – еврей!

По Петькиному лицу я понял: Владимир Ильич тоже не без греха, о чем мой друг готов сейчас же, не щадя старшего поколения, в подробностях рассказать. Надо было спасать застолье.

— Подарки! Подарки! – воскликнул я, чтобы разрядить обстановку, метнулся к чемодану и, как тореадор плащом, взмахнул немецким пледом.

— Леопардовый… – ахнула мама Катя.

— А то! Но это еще не все! Вам… – Я протянул, примиряя спорщиков, отцу и Шурину по сувенирной кружке с берлинским медведем.