Книга Михаил Врубель. Победитель демона, страница 89 – Дмитрий Овсянников

— Мишель, ну где ты? Едем уже! – громко позвал Коровин.

Двое приятелей сидели в коляске, готовые ехать на пикник, ждали только Врубеля.

— Сейчас, Костя, сейчас! – донеслось из палисадника.

Несколько минут спустя над подстриженными кустами показалась белокурая голова. Врубель спешно подошел к коляске с большим пучком желтых одуванчиков в руках. Он разложил цветы на сиденье коляски и соорудил из них пару аккуратных шарообразных букетиков с такой сноровкой, точно несколько лет до этого трудился в цветочном магазине. После приладил букетики к упряжи лошадей.

— Вот так, другое дело, – приговаривал он. – Выехать куда-либо с тем, что прикрепили до этого, было решительно невозможно!

— Да отчего же, Мишель?

— Некрасиво. – Врубель ловко запрыгнул в коляску. – Теперь можно ехать!

Своим стремлением к красоте Врубель удивлял даже художников. К любому занятию он приступал не иначе как тщательно одевшись и причесавшись – даже у мольберта выглядел английским денди. За изысканную опрятность и особую выправку, да еще за пристрастие к английскому элю, Врубелю чуть было не присвоили прозвище «Англичанин», но тут он решительно запротестовал.

— Англичанином называют моего друга, скульптора Бориса Эдуардса, – заявил Врубель. – И этого достаточно. Двух Англичан в русском искусстве быть не может!

Однако при всех странностях Врубеля его поведение оставалось настолько естественным, что и самый злой язык не обвинил бы его в позерстве или высокомерии. Нет, он не играл красивого и утонченного чужака – он был им, был настолько привычно, что и сам не обращал никакого внимания на свою инаковость. Даже его замечания в адрес товарищей, из других уст прозвучавшие бы обидными словами, не вызывали возмущения. К ним отчего-то хотелось прислушиваться. К тому же Врубель успевал полюбоваться самыми неожиданными вещами, чаще всего такими, мимо которых даже люди искусства проходили, не обращая внимания.

Однажды Врубель замер перед окном мастерской, долго разглядывая что-то – как показалось друзьям, ветви клена с зелеными листьями, особенно яркими при свете солнца.

— Нет, не то, – отвечал Врубель Серову, не отрывая глаз от окна. – Не листья. Просветы воздуха между листьями! Нет, Валюша, тебе такого не нарисовать!

— Как же их рисовать, если воздух не видно? – изумился Серов. – Нарисуешь ветви, нарисуешь листья, будут тебе и просветы воздуха – сами собой образуются!

— Можно, Валюша, можно! – прищурился Врубель. – Ты просто рисовать не умеешь!

Серов не обиделся и даже не удивился: эту фразу они с Коровиным слышали от Врубеля чуть ли не каждый день. Друзья уже знали, что за этим последует рассуждение о сложности рисования – когда одинаково плохо выходит все, вплоть до деревянных кубиков. О том, что необходимо постоянно упражняться в рисовании, оттачивая мастерство, а не рассуждать о нем. Друзья понимали, что во Врубеле заговорила методика их общего учителя – незабвенного профессора Чистякова. Стало быть, Врубель не злословил – он лишь возвращался к пройденному.

— Мишель, – полюбопытствовал Серов через две недели после приезда Врубеля в Москву, – скажи, что ты собираешься делать дальше?

— Рисовать, – запросто ответил Врубель. – Разве мне остается что-то иное? Вот только…

Он подошел к печке и, пошарив совочком в горячей золе, выудил оттуда пару запеченных яиц.