Книга Танец теней, страница 273 – Гурав Моханти

Паршурам покачал головой, и Хануман наконец кивнул. Если известие о том, что его раса вымерла, и расстроило его, он не выказал никаких эмоций.

— Ты был заморожен?

Хануман кивнул:

— Медитировал… Не знаю. Десятилетия, возможно, столетия. Лед меня любит. – Он повернулся к Нале и чуть повел рукой – и все стихло.

Теперь их разговор стал секретной церемонией, подробности которой известны лишь двум бессмертным. Через некоторое время Хануман кивнул и, оставив Паршурама, вышел в центр зала и обратился к путешественникам:

— Не недооценивайте мое предупреждение. Ванары невосприимчивы к яду Вен. В отличие от вас. С наступлением тьмы в Айран Мачил заползает зло. Время внутри течет по-другому. Час, проведенный там, легко может оказаться неделей или дольше. Насколько я понимаю, сейчас день, а это значит, что у вас есть десять часов до наступления темноты. Если вы останетесь внутри, когда стемнеет, вы не найдете дороги назад, потому что я уйду. Так что я бы рекомендовал не останавливаться, дабы полюбоваться пейзажем.

— Сын Ветра, Сжигатель Ланки, господин Хануман. – Чалаккха распростерся ниц на земле так, что ягодицы взметнулись в воздух. – Прости меня, но твои благословения разделят для нас жизнь и смерть. Пожалуйста, пойдем с нами.

— Для того чтобы восстать из пепла, сын Ману, нужно покинуть мир. Но чтобы остался пепел, сначала нужно позволить миру сгореть. А потому нет, я не пойду с вами в этот проклятый город. – Хануман повернулся к Паршураму: – Тебе тоже не следует идти туда. Пойдем со мной. Предадимся воспоминаниям, в которых ты проиграл моему учителю.

— Это была ничья, – прорычал Паршурам. – И мир, пусть он и заслужил лишь страдания, дорог мне, и потому я буду защищать его так, как это сделал бы твой учитель.

У Налы мурашки побежали по коже при мысли о том, что Паршураму может быть что-то дорого. А уж то, что он решился сказать это… Вьяс отделился от собравшихся вокруг Ханумана людей.

— Мой господин, ты сказал, что уйдешь. Ты больше не будешь… охранять эти врата?

— Ванары ушли, узнав обо всем одними из первых. Когда Джанай, последняя из рулевых серафимов, передала мне это бремя, это означало, что я должен защитить внешний мир, но мира, который я хотел защитить, больше не существует. Настала эпоха греха. И что бы ни пытались сделать саптариши, кинжалы Хаоса всегда найдут способ вонзиться в броню Порядка. – Хануман вздохнул. И в этом вздохе чувствовался холод зимы. – Пришло время затмения. – Сказав это, Хануман повернулся и, чуть проволочив свою булаву по льду, вскинул ее над головой. – Пошли, ачарья Паршурам, – сказал Хануман. – Прошлое ждет.

— Помните, царевна, дыхание чересчур уж расхвалено. – Старая Элла уперлась коленом в спину Вахуры и потянула за шнурки ее корсета с такой силой, словно пыталась перерезать ее пополам. – Перевязанный самыми тугыми узелками подарок радует больше всего.

Но Вахура ее не слушала. Легкие надрывались от нехватки воздуха, а сама она шептала молитву, чтобы хоть на этот раз лиф платья удержал ее грудь. Было уже три попытки, и каждый раз одна из спрятанных под тканью близняшек все норовила выскочить наружу. Дизайнер корсетов явно затаил злобу на женщину с большой грудью. По крайней мере, теперь она знала, что, если ее кокетство не поможет очаровать Бхагадатта и заставить его расстаться с его величайшим сокровищем, она всегда может чем-нибудь блеснуть перед ним. Вахура усмехнулась, как наяву увидев эту сцену, и тут же пожалела об этом, слишком уж сильно заболел живот.