Книга Тирания веры, страница 85 – Ричард Суон

Вонвальт поджал губы, обдумывая это. Но в конце концов кивнул.

— Гм. Да. Ладно.

— Мне кто-нибудь объяснит, о чем вы говорите? – спросил сэр Герольд.

Вонвальт покачал головой.

— Нет. – Затем он снова повернулся к Фулко. – Что ж, заканчивайте вашу историю.

Гвардеец послушался, но его слова мало что прояснили. Он лишь прибавил, что поднял тревогу через несколько минут после исчезновения мальчика.

— Вы думали, что княжич прячется, – сказал Вонвальт.

Фулко с несчастным видом кивнул.

— Эти несколько минут, конечно же, все и решили; благодаря им похитители смогли беспрепятственно убраться прочь, – закончил Вонвальт, но обращался он скорее к сэру Герольду, а не к лейб-гвардейцу. Тем не менее Фулко его услышал и вновь зарыдал.

— Да, – согласился шериф.

— Расскажите мне о мальчике, – попросил Вонвальт Фулко. Ему пришлось подождать, когда тот снова успокоится. – Был ли он умен? Зрел? Понимал ли, сколько опасностей угрожает его жизни как члену императорской семьи?

— Камиль был самым обыкновенным пареньком. Его многому учили, ведь ему суждено унаследовать целую империю, но князь Таса как мог старался сохранить мальчику детство. Ведь младые годы – самые невинные и драгоценные, а Камиля впереди ждет целая жизнь тяжелой ответственности. Пусть ему и не хватало уличной смекалки, но для этого к мальчику и был приставлен я. – Гвардеец потер лицо руками. – Нема, прости меня, – прошептал он и снова заплакал.

— Князь Преисподней вас побери, держите же себя в руках! – резко одернул его Вонвальт. – Если мальчик действительно похищен с целью получения выкупа, то он почти наверняка жив. Позже у вас еще будет время для этих ужимок. Сосредоточьтесь лучше на том, чтобы помочь расследованию. Вам не приходило в голову, что, убив себя, вы могли лишить нас важнейших сведений?

Но Фулко был поглощен горем. Он сидел неподвижно, таращился в стол, и взгляд его был пустым, как у умирающего человека. Я подозревала, что ни Вонвальт, ни шериф, ни сам князь не могли наказать его хуже, чем он сам наказывал себя.

Несколько секунд сэр Конрад стоял молча, затем повернулся и кивком указал на дверь.

— Идем, – сказал он, и мы ушли.

* * *

Как правило, во время расследований Вонвальт вел себя строго и сдержанно, но я знала, что под этой суровой профессиональной маской скрывается сострадание. Он всегда старался избегать смертных приговоров и телесных наказаний, если закон и обстоятельства дела позволяли ему это. Он был прагматичен, никогда не опускался до жестокости и редко получал удовольствие от наказания, каким бы заслуженным оно ни было.

Поэтому меня столь удивило то неприкрытое бессердечие, которое он проявил в разговоре с Фулко – с несчастным человеком, который погрузился в темнейшие глубины отчаяния и чья вина заключалась лишь в мимолетной невнимательности и колоссальном невезении.

Но прощальные слова Вонвальта лейб-гвардейцу многое прояснили. Дело было вовсе не в том, что сэр Конрад не испытывал сострадания к этому человеку; просто самобичевание Фулко мешало поискам княжича Камиля, и, позволив ему продолжить, мы бы ничего не добились, а лишь потеряли бы время. Если ради возвращения мальчика Вонвальту пришлось бы ранить чьи-то чувства, он без колебаний сделал бы это, каким бы бессердечным его ни сочли. Сэр Конрад даже как-то говорил мне, что лучшая черта, которой может обладать Правосудие, это отсутствие у него желания заводить друзей.