Книга Вор Мертвого города. Том 2, страница 86 – Андрей Глухарёв

Усталость всё-таки взяла своё, навалившись тяжёлой удушливой плитой. Мысли начали путаться, терять чёткие очертания, превращаться в тягучие предсонные образы.

Последней вспыхнула одна ясная, парадоксальная мысль. Эль-Карнах, гениальный зодчий, построил свою гробницу как слепое пятно. Вплёл в камень руны, скрывающие её от Ока Хар-Нурота. Защитил покой от Того-Кто-Во-Тьме. Воздвиг преграду против бога.

Против бога.

В этой мысли не было ни облегчения, ни тревоги. Только острый, сугубо профессиональный интерес. Эль-Карнах ставил замок от демонической сущности. Но ставил ли он замок от обычных воров? Учитывал ли в своих высоких литургических чертежах кусок изогнутой гномьей стали, тихие сапоги и человеческую алчность? Великие создатели всегда презирают мелочи. Они смотрят в небеса, забывая о тех, кто ковыряется в грязи у их ног. И именно там, в слепоте их гордыни, всегда кроется та единственная, фатальная уязвимость.

Я провалился в сон с лёгкой усмешкой на губах, предвкушая, как буду вскрывать этот тысячелетний механизм. Завтра мы узнаем, насколько хорош был этот ваш Верховный Архитектор.

Я лежал на плоской плите бальзамировочного стола, изрезанного кровостоками, закинув руки за голову, и смотрел в темноту свода. Я проснулся, и сна больше не было. Тело налилось свинцовой усталостью от ступней до загривка, но голова не унималась — продолжала перемалывать прошедший день по кругу, как жернов, о котором все забыли. Я думал о Даррене. И злился именно на это. В Кожевенном ряду нас учили простой истине: мертвецы не делят риски. Если твой подельник сорвался с карниза или поймал болт грудью — ты забираешь его долю и уходишь, не оглядываясь. Скорбь — это роскошь тех, кому не нужно думать о завтрашнем хлебе. У нас место скорби занимала сухая арифметика. Даррен был полезным инструментом. Отмычкой, которая сломалась в замочной скважине в самый неподходящий момент.

Я так и пытался себе объяснить. Но под слоем профессионального цинизма возилась глухая, тупая злость — на себя. За то, что отсутствие этого конкретного человека со шрамом на брови оставляло внутри что-то похожее на кровоточащую рану. Я позволил кому-то значить больше, чем просто кусок мяса, прикрывающий спину. В Эре-Нергале такое обходится слишком дорого. Я стиснул зубы и заставил себя переключиться на звуки вокруг.

В башне стояла та особая тишина, которая бывает только в местах, где давно перестали рождаться. Пропитанная тысячелетней пылью, чуть живая — лишь редкие шорохи спутников не давали ей стать совсем уж кладбищенской.

У дальнего окна-бойницы, слившись с темнотой, все так же стоял Молчун. Неподвижный уже часа два. Ни скрипа подошв, ни шелеста одежды — просто фигура, чьи водянистые глаза равнодушно ощупывали туман снаружи. Сон для него был такой же ненужной роскошью, как и сострадание.

Крэг спал. Гигант сидел у основания колонны, обхватив ладонями древко секиры. Теперь я заметил, что спал он с открытыми глазами — мутные белки уставились в никуда. Его грудь мерно вздымалась, а пальцы время от времени рефлекторно впивались в оплётку рукояти. Жуткое зрелище, отдающее могильным холодком. Будить его, чтобы попросить закрыть глаза, я не собирался — себе дороже.

Справа, в углу, где теплился тусклый гномий мох, звучало тихое бормотание. Харгрим и Лира тоже не спали. Я не прислушивался намеренно, но в гулкой тишине древней башни их голоса сами долетали до меня. Разговор начался давно, успел свернуть от качества эльфийских стрел к столичной погоде и в конце концов осел на той теме, которая неизменно всплывает на любом наёмничьем привале. На деньгах. Точнее, на том, что делать с той неприличной кучей золота, которую Наниматель обещал за Венец.